Книга Кречет. Книга 1-4, страница 478 – Жюльетта Бенцони

— Я тем более счастлив, — продолжал король, — что ваши слова подтверждают мнение господина де Верженна, высказанное им сегодня днем. Он считает, что безумие кардинала заслуживает примерного наказания, но в краже этого проклятого колье он не замешан. По его мнению, мы как можно скорей должны уладить это щекотливое дело.

— Мудрое решение. О колье уже слишком много болтают… Король один имеет право судить и выбирать наказание виновным.

— Я знаю, знаю, но королева хочет полной ясности в этом деле. Она зла на кардинала, и я ее понимаю. Раз воры осмелились прикрываться ее именем, то она хочет, чтобы и наказание было публичным и поучительным. Судить будет парламент…

Жиль подскочил на месте.

— Парламент, сир? Обе палаты?

Людовик кивнул:

— Увы, это так. Для такого исключительного судебного процесса они объединились.

— Парламент — хозяин Парижа… Парламент — враг Версаля и…

— Однако я полагаю, что у них хватит честности судить непредвзято в необычном деле, где общее право вплотную подошло к оскорблению королевского Величества. Потом этого хочет королева… и я тоже этого хочу. Конечно, значительно меньше, чем Мария-Антуанетта, но последнее слово осталось за ней. Она всегда умела настоять на своем.

Когда король, налив себе второй стакан, принялся за пирог. Жиль осмелился продолжить разговор.

— Сир, — спросил он тихо. — Если я правильно понял слова короля, я не возвращусь в Бастилию?

— Конечно, нет! Вы не можете быть наказаны за ошибку, которую не совершили.

— И все же, сир, я умоляю короля вернуть меня в тюрьму.

Людовик прервал свою так весело начавшуюся трапезу, отодвинул тарелку и с удивлением поглядел на Турнемина.

— Вы хотите вернуться в Бастилию? Вы что, рассудка лишились? И скажите на милость, зачем вам возвращаться?

— Чтобы спасти жизнь моей жены. Если король меня освобождает, во всеуслышание объявляя о моей невиновности, она умрет…

Король тяжело вздохнул.

— Что это еще за история? Расскажите! Видимо, нам суждено провести эту ночь вместе, откройте же мне свою тайну.

Турнемин повиновался. Как можно яснее он связал визит графа де Модена, имя которого этим вечером уже упоминалось, с интригой, затеянной братом короля. Но когда он сказал о своем решении умереть, чтобы не дать графу Прованскому лишить Жюдит жизни, Людовик не выдержал.

— Скажите, шевалье, вы что, принимаете меня за такого бездарного суверена? Или я не король? Если я объявлю, что вы невиновны, я прикажу моему брату немедленно отпустить мадам де Турнемин…

— Мосье будет отрицать, что она находится в его доме. Да и в каком из его домов, если это вообще дом Его Высочества? А пока ее будут искать, он отомстит ей сам или, скорее, отдаст в руки той жестокой женщине, что помогает ему преследовать меня. Нет, сир, я всем сердцем благодарен королю, но я должен подчиниться своей судьбе…

— А я говорю вам, что вы сумасшедший. Я люблю вас и хочу сохранить вам жизнь.

— Однако, сир, нужно, чтобы я умер или, по крайней мере, прослыл умершим! — сказал Турнемин, которому только что пришла в голову эта идея. — Как я могу жить, подвергая опасности Жюдит!

— Такое никто не выдержит, — прошептал король и потом, резко сменив тон, спросил:

— В какой башне находится ваша камера?

— Полагаю, в башне Базиньер, сир.

— Там всегда помещают тех, кому еще не предъявлено окончательное обвинение. Хорошо, вас очень скоро переведут в другую камеру, надо только, чтобы вас перевели в башню Свободы…