Книга Констанция. Книги 1-6, страница 739 – Жюльетта Бенцони

— Вы же знаете, господин Казанова, я не пишу ни комедий, ни трагедий. Я пишу только то, что вижу собственными глазами, а это не подразумевает какого-либо определенного жанра. А разве вы не хотите увидеть все это собственными глазами?

Казанова медленно покачал головой.

— Нет, я уезжаю в Верден. Я не хочу быть свидетелем того, как народ похоронит собственного короля. Ретиф пожал плечами.

— Но народ Франции не хочет смерти короля. Казанова печально и мудро улыбнулся.

— Если король становится заложником торговца свечами — это ничем не отличается от того, как если бы он умер.

Не ожидая ответа, Казанова отправился к карете в сопровождении двух прусских гвардейцев.

— Что ж, прощай, Ретиф, — напоследок сказал Казанова. — Я был рад с тобой повидаться.

Парижский писатель снял шляпу и поклонился.

— Мне тоже было приятно повстречаться с таким знаменитым человеком как вы, мсье Казанова.

Ретиф вернулся в дилижанс и рассказал Констанции обо всем, что видел. Разумеется, все остальные пассажиры кареты тут же проснулись и, затаив дыхание, выслушали рассказ писателя.

Адъютант ла Файетта немедленно приказал направить дилижанс в Варенн. Кучер пытался возражать, мотивируя это тем, что Варенн находится в стороне от дороги. Однако, Луи де Ромеф полномочиями, данными ему главнокомандующим национальной гвардии генералом ла Файеттом, отдал приказ ехать в Варенн.

Почтовый дилижанс двинулся вместе с толпой крестьян из близлежащих деревень к месту задержания короля. Все выбрались наверх, и в карете остались только Томас Пенн, Констанция и ее парикмахер Жакоб.

Карета медленно двигалась среди толпы, с факелами в руках распевавшей «Карманьолу».

— Мистер Пенн, — тихо сказала Констанция, — простите меня за мое поведение. Я уже давно так не пугалась. Последний раз мне было страшно за сына.

— У вас есть сын?

— Да. Еще совсем маленький мальчик. Слава богу, мне удалось отправить его подальше от всех этих революционных потрясений. Он находится под надежным присмотром.

— Вы испугались этого негодяя? — сочувственно спросил Пенн.

Констанция долго смотрела в окно и, наконец, ответила:

— Нет, не только. Я боялась вас; людей, которые едут с нами в дилижансе; людей, которые собирались на площадях; я боялась всего, чего не знаю, с чем незнакома. Знаете, господин Пенн, двор — это мягкая постель, это… как та красная мантия, в которой был одет король на открытии порта в Шербуре. Это было так безопасно, так спокойно… Это была идеальная жизнь, которая целиком меня устраивала. Может быть, если бы мне удалось найти другой идеал, я была бы счастлива и с ним… Если бы мои родители были живы… Может быть, я не осталась бы такой одинокой, никому не нужной придворной дамой…

Испытав внезапный прилив симпатии к этой очаровательной, слабой и беззащитной женщине, Томас Пенн нежно погладил ее ладонь. Она не возражала.

— Так вы простите меня? — переспросила она. — Это был всего лишь страх. Мне здесь очень страшно.

— А завтра вы не будете бояться? — тихо спросил Пенн. — Неблагодарность королей входит в пословицы, а неблагодарность свергнутых королей тем более ужасна.

Констанция улыбнулась.

— Вы хотите поддержать меня сегодня вечером? Он кивнул.

— Да. Ничего не бойтесь. Мы все боимся. Вера и идеалы позволяют нам избежать страха. Мы должны найти подходящие для себя идеалы, ваша светлость. А если мы понимаем, что идеалы не отвечают нашим требованиям, нужно найти в себе смелость изменить их.