Книга Женщины средиземноморского экспресса. Книги 1-3, страница 514 – Жюльетта Бенцони

— Он вам сам сказал об этом, – ответила генеральша. – Он хотел быть самим собой и чувствовать себя дома. Мать презирала его, поскольку он не смог найти своего места в жизни. Его интересовали только растения и цветы. Он пытался извлекать из них разного рода вещества. Думаю, именно у него Аделаида нашла яд, которым пропитала те шоколадные конфеты. Он задыхался в родительском доме. Ему хотелось отвлечься, изменить свою личность. Такая мысль может стать особенно неодолимой в городе, где вся жизнь сосредоточена вокруг карнавала. Это можно назвать потребностью в маске.

— В таком случае, почему месье Лартиг предупредил меня в письме о том, чтобы я опасалась Этьена?

Журналист, уже задремавший на диване, приподнял веки при звуке своего имени. Затем, снова закрыв глаза, сказал:

— Я готов был написать все, что угодно, лишь бы вы вели себя осторожно, моя милая!

— Лучше бы честно сознались в том, что заблуждались, – с легким смешком заметила Орхидея.

— Не сознаюсь никогда! – воскликнул один приговоренный к смерти в тот момент, когда ему отрубали голову. Этого похвального принципа я придерживаюсь во всех обстоятельствах...

— Тогда молите Бога, чтобы вам никогда не довелось попасться ко мне в лапы! – мрачно усмехнулся Ланжевен. – Ибо, готов биться об заклад, у меня вы сознаетесь в том, что вы – сын Джека Потрошителя и на вашем счету с десяток жизней.

Но ответа не последовало. Робер Лартиг с улыбкой на губах спал мирным сном усталого человека со спокойной совестью.

— Давайте не будем ему мешать! – вступилась мадам Лекур. – Он очень помог всем нам и совершенно сбился с ног.

Орхидея не прислушивалась больше к разговору. Потеряв интерес к тому, что происходит в салоне, она вышла на балкон, с которого открывался чудный вид на восход солнца. Заря занималась в дымчатом сероватом тумане облаков. Наступающий день сулил быть дождливым, непохожим на все предыдущие, безоблачные, солнечные дни. Казалось, природа устала от яркого света и карнавальных безумств, переменив погоду на более подобающую для времени поста и покаяния. Море, обычно пронзительно синее, приобрело ртутный оттенок и застыло в совершенной неподвижности.

Орхидее было грустно; ей даже хотелось плакать... То, что она испытывала, совсем не было похоже на наслаждение удовлетворенной местью, о котором она так мечтала. Слишком много невинных людей оплатили своими жизнями чудовищный аппетит Аделаиды Бланшар! И, быть может, даже лучше, что роскошный пейзаж Лазурного берега вдруг поблек и стал нейтральным. Зрелище сияющего солнца слишком не соответствовало бы только что завершившейся трагедии семьи, которая, при нормальных обстоятельствах, жила бы мирно и радостно, как позволяли ей фамильные богатства.

— Ну а что вы собираетесь теперь делать? – спросил ее Ланжевен. – Должно быть, вернетесь в Париж?

— Да, вернусь... чтобы отдать свои распоряжения нотариусу. Думаю, единственным способом очистить доставшиеся мне деньги от прилипшей к ним грязи, будет передать их тем, кто в них действительно нуждается. А затем я уеду...

— Неужели вы настолько нас ненавидите? А ведь у вас есть преданные друзья. Есть даже люди, которые вас любят...

— Я тоже искренне люблю их и надеюсь, что они меня поймут: у меня есть обязательства, которые я должна исполнить. Теперь, когда дух моего любимого мужа может почивать с миром, я должна постараться загладить свою вину перед той, которая меня воспитала. Я должна сделать это во имя моих предков и самой себя.