Книга Волки Лозарга. Книги 1-3, страница 237 – Жюльетта Бенцони

Дверь в соседнюю комнату была открыта, и было слышно, как ходит там Фелисия, тоже не в силах уснуть, и наполняет их жилище густым табачным дымом.

Уже совсем стемнело, и Гортензия ушла с балкона. Пение понемногу затихало, и от костра на холме остались одни головешки. Танцы тоже кончились, и одинокая странница представляла себе, как от светлого круга в темноту, под деревья и кусты, уходят пары. Древние говорили, это волшебная ночь, ночь целебных трав и колдовства, ночь, когда возрождается солнце. Самая прекрасная ночь в году. Эта ночь была создана для молодости и любви. Гортензия вдруг почувствовала себя совсем старой и немощной.

Проходя мимо двери в комнату Фелисии, она заметила в темноте огонек сигары и зашла.

— Не мучьте себя, милая, – тихо сказала Гортензия, – ложитесь спать.

— Не могу.

— Хоть попробуйте. Если будете изматывать себя по ночам тревогой и бессонницей, у вас совсем не останется сил. А ведь нам они еще как понадобятся.

— Замечу, однако, дорогая Гортензия, что вы тоже ведь на ногах. Хотя в конце концов, может быть, вы и правы. Давайте попробуем уснуть.

Это оказалось легче, чем они предполагали, и обе вскоре погрузились в такой глубокий сон, что вместо того, чтобы, как собирались, встать с зарей, проснулись довольно поздно и едва успели закончить свой туалет, как их позвали к обеду.

Обед пошел им на пользу: обе, как оказалось, умирали от голода. Да и еда была превосходная. Они отдали должное устрицам и сваренным в водорослях крабам, которых им подали с поджаренным хлебом и соленым маслом. Целая гора горячих блинов с медом окончательно вернула им вкус к жизни и бодрость, но потом, правда, очень захотелось опять улечься в постель и поспать после обеда. Глаза у Гортензии так и слипались, но Фелисия никак не желала отказаться от морской прогулки, и, выпив по последней чашечке кофе, они сходили за шляпами, перчатками и шалями и отправились в порт.

После отлива до самых ворот старого города вилась серая лента воды. По бокам виднелись две набережные: набережная Трегье с приятной тенистой аллеей для прогулок и набережная Леон, ведущая к табачной фабрике и дальше, к соленому болоту. На обеих набережных кипела работа. С норвежского корабля сгружали известняк, а с голландской баржи – большие бочки с пивом и мешки с льняным семенем. Но самым важным объектом для наблюдения была, конечно, «Юнона». Она снова стояла в порту, угрожающе выставив пушки, и тень ее, казалось, легла на всех, кто суетился здесь.

Побродив немного в поисках подходящего судна, Фелисия наконец обратилась к какому-то старику с трубкой в зубах. Усевшись на мотки веревки, тот наблюдал, как разгружают пиво.

— Скажите, любезный, где можно найти судно для морской прогулки? – спросила она, сунув монету в услужливо протянутую руку.

Старик поглядел на деньги, затем на Фелисию и наконец растянул губы в некой гримасе, лишь отдаленно напоминающей улыбку:

— Что-то не соображу, где вам лучше поискать, дамочка. Отсюда кататься не ездят. А рыбаки сейчас все в море. Вернутся, должно быть, с приливом.

— А когда будет прилив?

— Да кто его знает? Ночью, видать. Даже не скажу, к кому тут обратиться…

— Но почему?

— Так ведь чтобы выйти из порта, с приливом или без, надо получить разрешение вон у того… А он ведь может и не разрешить.