Книга Викинг и дева в огне, страница 42 – Галина Емельянова

— Что соколик наш не весел, что головушку повесил? — Встретил друга прибаутками тысяцкий.

— Быть мне бродягой, Данилыч.

— Пошто? Князя вроде не выгоняют, хороший князь, правильный.

Похлебали молча варево. Хозяйка принесла расстегаев, да блинов. Меду, да клюквенного взвара.

Вот бы сейчас и начать разговор о наделе земли, но Северин, и так обязан другу жизнью, до сих пор вспоминает свой чудский плен. Ничего не сказал, поклонился в пояс хозяину и хозяйке за угощение.

— За мед, за кашу, за ласку вашу. — И ушел.

— И чего приходил? — недоумевал Ярец. — Ведь видно сказать что-то хочет.

— Да дело у него одно. — Подсела к мужу жена. — Свататься удумал к боярину Сударову, к дочери брата.

— Василиса нашлась? — Тысяцкий с досады крякнул. Вечно эти бабы самое интересное первыми узнают.

— Нашлась, так ведь это дело бабье, не государево, чего спешить, тебе говорить, — засмеялась жена. Была она под стать мужу, высока, величава, и возраст только красил ее, потому что жила в любви и ласке.

— Ну, и что не посватался?

— Так ведь он без роду, без вотчины. Это он в их свейских землях прынц, а здесь всего лишь воин.

— Знатный воин, княжий ближний.

— Ну, от этого терем не поднимется, мошна не вырастет, — парировала жена.

— А ведь хороший.. — Но Ярец оборвал себя на полуслове. Скажешь, а потом бабы на торгу проболтаются, а ежели не выгорит дело?

И он поцеловал жену в губы, и, встав с лавки, понес ее в опочивальню.

По случаю праздника, пусть еще с языческими гуляньями, собрались у патриарха, в покоях Софийского собора. Выбеленные белые стены, украшали полки с киотами святых ликов, да шкаф заморской работы со свитками. Собрались только втроем: посадник, тысяцкий и сам Владыка. Последний одет по — домашнему скромно, да и вообще риз вышитых золотом не любил. В простом монашеском одеянии, он смотрелся все равно величественно. Государственный муж, страж веры и закона.

Поели чинно, и за бокалом сладкого церковного вина, тысяцкий «забросил удочку».

— Эх, грехи мои тяжкие, уж совсем, стар стал. То бессонница мучит, то колики в пояснице.

— Хорошо бы, попить запаренного овса, или киселя, а еще медвежьи ушки, — оживился Посадник, чья мать, в молодости, лечила травами их семью и соседей по улице. Сам он моложе всех на два десятка лет. Учен в Византии, и интриги императорского двора ему, как семечки. Оттого и смог так высоко подняться. Умел, хитрван, нужных людей подбирать.

— Так оно-то верно, да иногда надо ехать, а боль на коня сесть не дает, — гнул свою линию Ярец.

— Ты что же на покой просишься? — раскусил его замысел владыка.

— А хоть бы и на покой, не сразу, смену себе выращу, годок-другой пройдет.

— И кого же наметил? — Тут уже начиналась битва интересов. Хоть вся троица заодно, но вече и подкупить можно, и своего человека поставить. Но беда в том, что не имелось у посадника такого человека. Хитрых, ушлых, ловких с избытком, а воина умелого нет.

— Так вот Северьян, — чем не тысяцкий? Веры он православной, умелый воин, опять же жениться хочет, в наших землях осесть, — выложил, наконец, правду, ради которой и затеял весь разговор, про больную спину, Ярец.

Владыка, молча пил вино, маленькими глотками, и делать свой ход не спешил.

— Что славянина не нашлось, в ополчении или дружине княжей? Аль сынка, боярского? — недовольно пробурчал Посадник, вытирая платком вспотевший лоб. Он в отличии патриарха облачен в нарядные одежды, и в теплых покоях владыки, он изнывал от жары.