Книга Триктрак, страница 77 – Ольга Болгова

Вроде всё было как всегда: лекции, семинары, курсовые, метро, трамвай, мосты, Ленинград, но мир этот стал иным, словно невидимый художник невидимой кистью размыл его в акварель, превратив за одну ночь в туманный расплывчатый фон, на котором чётко выделялась лишь одна единственная фигура — Лёня Акулов.

К этой катастрофе стоило добавить белые ночи, накрывшие город загадочным, рвущим душу не уходящим светом. Ася мало спала, не очень помнила, что ела, хоть и не страдала отсутствием аппетита, если перед нею оказывалась тарелка с чем-то съедобным.

Лёля, написав в записке «Гони Акулова», сделала заведомо безуспешную попытку предостеречь подругу от увлечения ненадежным бабником, но не очень старалась, поскольку сама сутками пропадала с Мишей Утюговым, дела с которым зашли столь же далеко. Обе девицы исхудали, хотя, казалось, потенциал для этого уже закончился, у обеих появился тот свет в глазах, по которому можно безошибочно определить текущую и весьма плодотворную влюбленность. Они обменивались обрывочными впечатлениями от своих отношений, не вдаваясь в подробности — ни та, ни другая не страдали болтливостью, скорее, имели общий недостаток — скрытность.

Надвигалась сессия, множились несданные зачеты, предстоял госэкзамен по иностранному языку, хотя для Аси английский никогда не был проблемой — после десятого класса она чуть было не отправилась поступать в иняз, остановила лишь перспектива попасть на работу в школу. Ася слабо представляла себя стоящей у доски под обстрелом детских глаз.

Лёня, о донжуанстве которого так упорно твердили слухи и факты, тем не менее, был рядом и не просто рядом. Он бродил с Асей по ночному городу, старательно организовывал места свиданий, или импровизировал на ходу — в этих импровизациях страх быть захваченными врасплох поначалу терзал Асю, но, подчиняясь его бесшабашной уверенности, она обнаруживала в себе неведомые прежде черты. Как-то раз он вновь затащил её на концерт, на этот раз в маленький зал на улице Рубинштейна, в Ленклуб любителей музыки, а потом ворчал между поцелуями, какого черта водит эту тихоню слушать рок, в котором она ничего не понимает. Ася возмущалась и убеждала его, что он не прав, хотя какое это имело значение… во время поцелуев. А однажды, после сданного на отлично госэкзамена по английскому, повез её под Выборг, на дачу своего дяди.

Едва успели на электричку, покидающую Финляндский вокзал перед перерывом — следующую пришлось бы ждать довольно долго. Ехали почти два часа, до Заходского, где находилась дача Лёниного дяди — он жил там постоянно, но, по сведениям Акулова, на днях уехал по каким-то своим делам, поэтому дом должен оказаться в их полном распоряжении. От станции шли по грунтовой дороге через сосновый бор. В начале пути болтали и смеялись, но терпкие хвойные ароматы и особая лесная тишина, наполненная птичьими переговорами да шорохами, утихомирили их — замолчал даже Лёня, не слишком склонный обращать внимание на природные красоты.

Мост, бревенчатый пролет которого диссонировал с мощными каменными устоями, явно принадлежащими иной эпохе и конструкции, вывел прямо к первым домам посёлка.

— Как здесь красиво… — восхищалась Ася, оглядываясь вокруг. — Будто старинные усадьбы в миниатюре.

— Здесь до революции был дачный поселок, Леовилла, а та дорога, по которой шли, была, представь, проспектом, там даже трамвайная линия, говорят, была, ходил паровой трамвай от дачного поселка до станции, — сообщил Лёня. — Сейчас от тех вилл мало что осталось… вон там, глянь, лестница, — показал он на заросшие мхом ступеньки, ведущие в никуда, — была парадным входом особняка, то ли графа, то ли банкира, не помню точно. Дядя любит такие байки травить. Вон там — озеро. Нам сюда…