Книга Триктрак, страница 41 – Ольга Болгова

— Привет, — просто сказала она. — Смотрю, Акула девушку привел, глазам не верю — век такого не бывало.

— Правда? — Ася не смогла скрыть удивление.

— Правда, — кивнула девушка. — Тащишься от рока или так?

— Не знаю, — призналась Ася. — Я разную музыку люблю…

— Не переживай, — улыбнулась собеседница. — Ребята классно играют, сегодня Стриж и «Клоуны» последний концерт дают, завтра придется сваливать отсюда.

— А что это за место? — спросила Ася.

— Бомбоубежище, а прежде был склад какой-то, но стены на века, акустика не ах, зато снаружи не слышно. Жаль, клёвое место. Пошли поближе, сейчас начнётся. Меня Верой зовут.

Ася назвала себя и двинулась через толпу за Верой, дрожа от волнения и восторженного ужаса. Сидячих мест имелось меньше, чем присутствующих, но поскольку слабая половина была представлена в концертном зале-бомбоубежище весьма немногочисленно, девушки устроились в первом ряду на изрядно потрепанных, но вполне устойчивых стульях. Пока Ася безуспешно пыталась высмотреть в толпе Лёню, на сцену вышел долговязый черноволосый парень, взял гитару и принялся мучить её аккордами, настраивая звучание. Следом появился крепко сбитый блондин, оказавшийся кларнетистом. Их появление было встречено всеобщим ликованием, но когда черноволосый гитарист, Стриж, закончив разогрев инструмента, взял первые аккорды и почти шёпотом произнес первую строфу песни, в подвале наступила тишина, словно некий волшебник произнес магическое «Алаказам!» Он запел неожиданно глубоким, чуть хрипловатым голосом. Пел соло, под аккомпанемент гитары и пронзительно страстного кларнета, пел много и долго, но Асе казалось, что время летело очень быстро. Песни были грустные и страстные, смешные и философские, стильные и матерщиные, был ли то рок, бардовская песня или баллады, гремучая смесь жизнелюбивой безнадёги средневековья, нескладной горечи конца двадцатого века, беспутной лирики Битлов и бесшабашности Роллингов, отзвуков отчаянного хрипа всенародно любимого, отверженного властями актера-поэта — гремучая смесь откровений, что родилась в котельных и подвалах, и была названа русским роком.

Впрочем, Ася совсем не задавалась такими вопросами, а просто слушала, чем-то восхищаясь, что-то отвергая, от чего-то скучая, иногда забывала о музыке, думая об Акулове и о себе, затем возвращалась, захваченная энергией баллады или бешеной скачкой рока, всем, что происходило вокруг, кипело, переливаясь восторгами, руганью, аплодисментами, топотом, подхватыванием любимых напевов. Она даже не заметила, как Лёня подошел к ней, встал позади, наклонился, что-то шепча на ухо, Ася даже вздрогнула от неожиданности.

— Что, что ты сказал?

— Нравится? — повторил он.

Она кивнула, прижав ладони к пылающим щекам. Возможно, он наблюдал за нею все это время со своего, невидимого ей места?

Концерт затянулся почти до утра. Вера, прощаясь, по-мужски пожала Асе руку, а Лёню чмокнула в щёку, словно близкого знакомого. Дождь прошёл, и небо, начинающее осторожно светлеть, обещало, по крайней мере, пару часов не поливать промокший насквозь город. Толпа меломанов-полуночников быстро растеклась по улицам и переулкам, и воцарилась тишина, которую нарушали лишь случайные звуки спящего города.

— Спасибо, Лёня, было здорово! — сказала Ася.