Книга Младший брат, страница 33 – Салтанат Бодыкова

Наконец решил, если его поступок верный, почему он должен его скрывать. Он пришел к отцу и просто, без обиняков, выдал.

— Отец, я наказал преступника, я убил Айнабека.

Толеутай-ата помотал головой и подслеповато прищурился.

— Что ты такое говоришь, дитя мое. Кого ты убил? Ты убил своего брата?

— Да. Только не брата, я убил предателя.

— Ты похоронил его?

— Н-нет, отец, что-то я не подумал об этом, — смущенно пробормотал Канабек.

— Где он сейчас?

— Не знаю, там, за холмом лежит, наверно.

— То есть, как это не знаешь? Сколько времени он там лежит?

— Неделю.

Старик поднял суровый взгляд на сына.

— У-у, несчастный, убить у тебя ума хватило, а похоронить по-человечески, нет. Оставил тело брата, как падаль. Неужели я этому вас учил? Я так вас воспитывал, скажи мне?

Старик, опираясь на сундук, поднялся с расстеленных одеял, на которых отдыхал, не замечая протянутой руки сына.

— Пойдём, принесём его, похороним по всем правилам.

Они поднялись на холм и стали внимательно, куда доставал взгляд, осматривать склон, густо покрытый травой и кустами тобылға. Канабек спустился к тому месту, где, как он помнил, упал, застреленный им, брат. Тела Айнабека не было, лишь в траве присохли темно-бурые, почти черные пятна. Как ни приглядывался Канабек, выискивая следы крови, ничего не обнаружил. Его охватило жгучее раскаяние, ненависть к брату зашла слишком далеко, даже злейший враг заслуживает быть преданным земле.

Вернулся к отцу, ожидавшему его на вершине.

— Нет нигде. Может, зверье растащило.

Отец молчал и его молчание было хуже бранных слов.

— Бедный, несчастный мой сын! У тебя, снова, нет последнего пристанища. Где бы ни находилась сейчас твоя многострадальная душа, знай же, я скорблю о том, что не уберег тебя от мучений, выпавших на твою долю и о том, что подверг тебя осуждению. Я прощаю тебя, пусть даже не простят тебя люди. Я прощаю тебя, даже если не простит тебя Всевышний.

Седовласый старец расправил плечи, все еще хранившие, несмотря на груз прожитых лет, остатки былой мощи, тяжело вздохнул и повернулся, печальным взглядом обозревая, сначала правую сторону от холма, а затем левую. Он спустился вниз, но не в сторону аула. Он шел к кладбищу и его долговязая, согбенная фигура выражала глубочайший укор всему, что происходило и что находилось за его спиной.

Когда при спуске, отец стал забирать вправо, Канабеку стало понятно, отец решил посетить кладбище. Сыну должно идти за отцом, но слишком глубоко давит тяжесть в груди, потому Канабек, еле передвигая ноги, направился в сторону аула, еле слышно приговаривая.

— Отец, да что случилось, найду я его и похороню.

Позже, на двойных похоронах, вспоминая этот разговор с отцом, Канабек, не раз, горько жалел об этом. Возможно, именно эта черная весть, подтачивая изнутри, укоротила его дни. Отец из рода батыров, мог прожить еще годы, а протянул после этой новости всего лишь двадцать четыре дня.

С ранних лет Канабек чувствовал тягу к рисования. Даже не к рисованию, а к созиданию необычных картин. Воображение било ключом. И в решетках кереге, и в узорной кайме пиалы, и в пламени очага, и в капле воды, видел он то, чего не видели другие. Степь для него представала, то пожилой, мудрой женщиной в белом жаулыке, то беззаботно кружащей в танце, девушкой с косами в монистах. А небо в облаках, сколько картин там можно увидеть.