Книга Младший брат, страница 2 – Салтанат Бодыкова

— Я понимаю, всё для фронта, всё для победы, но оставьте и для детей еды чуть побольше. А то боюсь, придет конец войне, а нас, никого, в живых нет.

— Не гневи Аллаха, Жамеш. Из того, что на фронт отправляется, может и нашему Айнабеку или Канабеку что-нибудь достанется, — тихо произнёс старец.

Жамал-апа подняла взгляд на мужа. В неверном свете гаснущего пламени блеснули её повлажневшие глаза. Не полагается казахским женщинам называть мужей по имени, только по придуманному прозвищу.

— Тулпаш, прости меня, что-то я заговорилась. Не обращай внимания на моё ворчание. Я всё вынесу, только бы мои птенчики вернулись домой живыми, только бы обнять их, живых и здоровых.

Голос старой женщины задрожал, предвещая поток слёз, а в углу всхлипывала, уткнувшись лицом в колени, невестка, жена их старшего сына-Жумабике.

Когда рыдания обеих женщин чуть стихли, Толеутай-ата тихонько обронил:

— Кто же в этом виноват?

— Как кто? — вскинулась Жамал, — Гитлер! Будь он проклят! Пусть поразит его гнев Аллаха! Пусть не будет покоя ни ему, ни его потомкам до седьмого колена! Чтоб он сдох, как собака!

Василий Петрович Кузнецов — мужчина пятидесяти шести лет, вместе со своей помощницей, Зинаидой, составляли отчёт о заготовленной продукции для отправки на фронт.

Вписывая в таблицу сухие цифры, за которыми стоял тяжёлый, изнурительный труд измученных людей, Кузнецов вспомнил того, упрямого, старика-казаха. Все звали его Толеутай-ата. Сколько лет ему, никто не знал, да он и сам, пожалуй, не ответил бы. И не важно было, какой по счету десяток разменял старик, а важно то, что был он из той породы людей, что гнется, но не ломается. Самая трудоспособная единица в его армии. Всего в колхозе насчитывалось восемь стариков. Но на работу выходило только пятеро, трое были очень слабы здоровьем. При этом Толеутай-ата — самый старший из них.

Василий Петрович оторвался от схем и таблиц и посмотрел на помощницу.

— Скажи, Зинаида, ведь получается, что семьи, куда мы поместили эвакуированных, получают дополнительный паёк, так? — И не дожидаясь ответа от женщины, продолжил.

— Так. А наш Тулютай-ата, добровольно, кроме своей кормит семью, аж из двух человек, так? А что, если мы немного добавим ему из провианта, а?

— Василий Петрович, дорогой, она ведь жена врага народа. А если НКВД узнает, не дай бог? Вас же расстреляют без суда и следствия. Не надо рисковать, у вас, ведь, тоже семья есть, дети. Как они без вас, потом?

— Ну да, ты права, Зина. Забыл я что-то, в какое время мы живем. Хоть и не тридцать седьмой год, а все же лучше не лезть, куда не просят.

Мужчина снова углубился в записи, но через минуту-другую подперев щеку широкой ладонью, выудил из памяти один холодный, октябрьский день.

Его вызвали в эвакуационный пункт, в Караганде. Начальник, товарищ Багрянский, вручил ему список эвакуированных людей, которым нужно было обеспечить проживание и пропитание. Всего восемь семей. Они прибыли эшелоном из Донецка. Кроме того, в Караганду переехал Ворошиловградский завод имени Пархоменко.

В помещение, которое, по всему, приходилось и кабинетом начальника и приемной одновременно, набилось немало народу. Сам начальник, товарищ Багрянский, его помощники — трое мужчин — и граждане «просители»: у всех в руках были листочки, кто-то писал сам, остальные — их было большинство — ждали своей очереди у стола, за которым сидел помощник, заполняя заявление под диктовку молодой женщины.