Книга Раймон и Армель, страница 2 – Марина Орлова

После мессы пожилая компаньонка ободряюще шептала ей: — Теперь все будет хорошо. Вот увидишь, все образуется. Святая Женевьева всех слышит, всех утешает. Ты забудешь… — Да, да, — тихо отвечала девушка. — Мы вернемся домой и будем жить, как жили.

Она говорила, а сама будто была где-то не здесь. Что — или кого — видела она мысленным взором где-то там, за промозглым весенним туманом?

В тот же день пустились в обратный путь. Обычным, бедным людям незачем терять понапрасну время. Шли той же дорогой и с теми же людьми, возвращавшимися в свои деревни. Заночевать пришлось в придорожном трактире.

Усталость почти сразу свалила крестьянку. Девушка же выскользнула за дверь и долго стояла, вдыхая холодный воздух. — Пойду скажу ей, чтобы шла в дом, — недовольно проговорил трактирщик. — Так не положено, чтобы девице в ночное время быть во дворе. — Ничего, пусть, — вступилась его жена. — Тут мы всех знаем, никто не обидит. Она же барышня, видно, не привыкла к этому храпу, да и копотью пахнет, и дымно… — Ну здесь же постоялый двор, а не хоромы короля! — буркнул он, однако спорить не стал.

— А ты все плачешь, девица, — раздался приглушённый голос темноглазой паломницы. Оказывается, она тоже была здесь, да и шла вместе с ними от самой обители. Девушка провела рукой по векам, коснулась щек. Они были совсем сухими. — Ты плачешь вот здесь, — пояснила женщина, указывая рукой туда, где сердце. Она приблизилась, чтобы в свете масляного светильника лучше рассмотреть девушку. Та оказалась не старше семнадцати лет и очень хороша собой. Старый плащ и видневшееся из-под него грубое шерстяное платье не могли скрыть тонкие, нежные черты лица и чуть припухшие чувственные губы. Особенно хороши были глаза — широко распахнутые, синие, как васильки. Лёгкая россыпь веснушек на маленьком изящном носике не портила ее, а лишь добавляла очарования. Так красива и бедна, что ж, тем хуже для нее, горько усмехнулась паломница. — Легче стало, когда помолилась? — Нет. Девушка взглянула прямо, даже с каким-то вызовом. — А исповедалась? — У меня дядя священник, — жёстко улыбнулась та. — Вчера ходила к исповеди. И поняла, что все это напрасно, когда нет мира на душе. Святой отец велел терпеть и уповать на Бога. Спасибо ему, конечно. Берту только жалко, это моя кормилица. Столько ходила из-за меня впустую. — Похоже, характер у тебя есть, — усмехнулась паломница. — Имя свое скажешь? — Меня зовут Армель. — Красиво. Ты ведь не вилланка, да и имя необычное. Как у какой-нибудь бретонской принцессы.

— Мой пра-прадед однажды привел из набега прекрасную пленницу-бретонку, обратил ее в христианство и женился. Это семейное предание, и мама назвала меня в честь той женщины.

— Кто же ты такая, Армель? — Я сирота.

Армель вдруг подумала, что хочет рассказать о себе этой совершенно посторонней, уже не молодой женщине. Может быть, потому, что все равно нечего терять. Словно угадав ее мысли, та сказала: — Я много видела в жизни, Армель, и могу читать в сердцах людей. Ты глубоко оскорблена кем-то. Человеком, которому ты верила, так? — Да, это так! Я и не думала, что это может быть так больно. Даже когда умерла мама. И когда я узнала, что от нее… и от меня отказался отец. — Это как раз понятно. Боль от предательства самая сильная и мучает долго, это как будто наконечник стрелы в теле засел. Мать же не предавала тебя. — Нет. Она меня очень любила. А отец… Он всегда был для меня чужим. И мне безразлично, есть он или нет. Я его и видела всего два раза, и то после смерти мамы. — Так ты незаконнорожденная? — Да.