Книга Благовест, страница 79 – Алиса Клима

Губина медленно поднялась с дивана и пошла к двери. В дверях остановилась и обернулась на Ларионова.

— Что же нам делать? – почему-то спросила она.

Ларионов пожал плечами:

— Объясниться с сыном и жить…

— Вы уж простите меня, – промолвила Губина, – но я все же скажу. А то потом никогда не посмею. Ваши родители бы тоже вами гордились, Григорий Александрович. И супруга ваша будет счастливой женщиной. Вот увидите, – закончила она и вышла, не дав ему возразить.

Ларионов долго сидел в тишине на краю стола. Он точно знал, что сегодня напьется до одурения. Никого не желал видеть. Вызвал Федосью, приказал прибраться в кухне, ни души к нему не впускать и отправляться восвояси до утра.

— Никого? – предусмотрительно переспросила Федосья.

— Верно, – повторил Ларионов. – Прикажи Кузьмичу натопить утром баню. Не до того сегодня.

Федосья и без подсказки знала, что «не до того» означало только одно: «я перебрал и не могу париться такой пьяный, а пить еще хочу и буду…»

Ларионов заглянул в кладовку, достал бутылку коньяка и заперся в спальне.

Федосья, устало и часто вздыхая, принялась прибираться в кухне. Вскоре через черный ход чулана, ведущий к уборной на заднем дворе, донесся голос Вальки.

— Сортир намыла, одеяла после воных перетрусила да вывесила. Хозяин чего?

— Тише ты, – шикнула Федосья. – Ушел с пузырем в спальню. Началось… Говорила я тебе. Опять измотался и велел никого не пускать до утра. Он всегда, как дойдет до ручки, так хоть святых выноси. В тот раз еле из запоя вывели…

— Кузьмич-то не скоро изволит. Мож, Паздеева поставить на караул? – Валька взялась мыть пол в кухне, ползая на карачках и без конца сдувая растрепанные пряди волос с лица.

— Тоже верно, – согласилась Федосья. – Губина у нашего сегодня была, вышла вся в слезах. Наругал ее, поди, за что-то. Никогда не видала маму Любу такою! Покоя нам нет…

Женщины прибрались в кухне и ушли.

Федосья добежала до администрации и солгала Грязлову, что Ларионов попросил Паздеева до приезда Кузьмича конвоировать вход в дом. Грязлов на нее накричал и сказал, что Паздеев пять дней в наряде вне очереди по приказу самого же Ларионова и что конвоировать можно поставить только дневального из второго барака, потому как охраны свободной нет. После чего приказал Федосье идти в пищевой блок разбираться со снабженцем, доставившим мясо и рыбу на неделю, а повар столовой Фрол с ним уже час как препирался и отказывался принимать, потому что (со слов Фрола) мясо привезли тухлое.

Федосья не знала, как быть: если Ларионов увидит дневального у своего дома, все вразнос пойдут, и ей достанется. Отыскала Вальку и велела ей караулить на крыльце, дожидаясь Кузьмича.

Валька поворчала – Кузьмич обещался ко второму пришествию, а на улице уже было не жарко, – но пошла, потому как Ларионова боялась больше, чем холода. Особенно когда он пьяным свирепел. Валька до жути страшилась пьяных мужиков: ее и мать с братьями все детство гонял и тиранил отчим-пропойца.

После шести тридцати уже темнело. С делянки заключенные пришли в сумерках. Фонари зажигали в семь, и полчаса в лагпункте было довольно мрачно и неуютно, несмотря на относительную видимость.

Вера не любила подслеповатую мглу, тем более что у людей в лагере часто наступала куриная слепота, обычно проходившая после порции сырой говяжьей печени.