Онлайн книга «Благовест»
|
Вера утирала безмолвные слезы, уже даже не видя за ними его лица и комнаты. — И вдруг случилось странное. – Ларионов улыбнулся дрожащими губами, глядя куда-то сквозь предметы. – Я вдруг понял, как просто все было устроено! Это ты меня провела к этой живой воде… В этом тупике, безнадежности и поражении моих мужских амбиций выросло что-то невероятное… Я вдруг ощутил радость… Понимаешь, как это непостижимо?! Не близость была нужна для нее теперь, не взаимность… Она просто стала частью меня. Вдруг оказалась больше счастья и удовольствия, больше отчаяния и разочарований. А просто взорвалась светом где-то в груди и потекла теплом. Я… – Он перевел дух. – Я вдруг понял на днях, когда стало ясно, что нельзя больше ждать и надо увозить тебя из этого гиблого места, что даже в этой бездне я эту радость теперь буду нести всю жизнь. Вера впервые посмотрела на него. Лицо Ларионова было измученным, но светилось какой-то нежностью и – правда – радостью. — И ты не думай ни о чем и не кори себя никогда! – сказал он, сглатывая ком в горле. – Ты должна знать только об одном: ты сотворила чудо для меня. Ты дала мне силы и радость. Ты в умирающую душу вдохнула жизнь… Вера хотела что-то сказать, но Ларионов снова остановил ее: — И вот еще что! Я не мог дать тебе уйти, не сказав всего этого. Я долго полз на коленях в эту гору… – Он вдруг как-то странно затих и рассматривал ее, словно стараясь вобрать весь образ до капли. – И это лучшее, что может случиться с человеком… Да, знай, это – радость… Ты – моя радость и всегда была и будешь ею… У меня никакой ГУЛАГ, никакой НКВД, никакой инквизитор не сможет больше этого отнять. Он отошел к печи и смотрел на огонь. Поленья трещали и стреляли. — Пора нам, Вера, – вымолвил Ларионов, обернувшись и бросив взгляд на часы. Ему показалось, что маятник особенно ускорил ход и будто торопился летать из стороны в сторону. – Сахатыч и Марфа ждут. И ни о ком тут не страдай – они теперь тоже будут нести радость до конца своих дней. И она и им, и мне поможет выжить… Вера смотрела на огонь в печи издалека, пытаясь осмыслить все не умом, а каким-то единственным теперь возможным способом растворения в этом селевом потоке, сносящем все в их жизни без следа. Ей хотелось встать на колени возле него и целовать его руки, чтобы запомнить их, трогать много и долго эти увечья на лице. Душило в то же время осознание точки невозврата. Вот же она, та точка, в моменте, как сказал Кузьмич: еще не в прошлом, но уже и не в будущем. Уже происходившая, уже тугой веревкой передавившая все в ней живое, уже волочившая ее за шею по полю за колесницей разлуки и тоски, превращая полное жизни существо в бесформенный человеческий фарш. — Я готова. Ларионов вышел вперед Веры, не глядя на нее, и отворил дверь в сени и потом – на плац. Она шла за ним с мешком, словно отмеряя каждый шаг к бездне этим безропотным, бесстрастным душевным шагомером. Кузьмич молчаливо открыл ворота. За ними стояли уже готовые сани. На вышке не было дозорного, и в вихре частых снежинок ритмично, как маятник, покачивался прожектор: раз-два, раз-два… — Кузьмич, – сказал тихо Ларионов, – я затворю. Трогайте спокойно… Вера, пора. Вера покорно влезла в сани. Кузьмич молча стегнул Шельму, и сани осторожно тронулись. Они проехали уже несколько метров, когда Вера все-таки обернулась. Ларионов стоял в проеме открытых ворот, то скрываемый тьмой, то освещаемый качающимся на вышке прожектором. Вера уже не видела его лица, различая лишь удаляющуюся фигуру. Она повернулась и сидела прямо, глядя во тьму дороги. |