Книга Вера, страница 81 – Алиса Клима

Балаян-Загурская для своих лет была очень энергичной женщиной с пышными поседевшими буклями, характерным кавказским носом и довольно широкой грудью. За спиной заключенные с легкой руки Баронессы прозвали ее «Червонка» и еще «Романова», потому как она была практически точной копией Елизаветы Петровны на десятирублевой монете 1758 года. Откуда Баронесса знала о монетах 1758 года, никто установить не смог, потому что вскоре после этапа она сказалась больной и теперь стремительно впадала в непроглядную деменцию. Клавка считала, что Баронесса была представительницей почившего в бозе дома Романовых и тщательно это скрывала. Впрочем, Клавка была любительницей конспираций, поэтому ее умозаключения воспринимались многими как откровенное вранье.

Балаян-Загурская тем временем быстро вошла в роль, и вскоре ее громкий раскатистый голос усмирял за минуты любую женщину в бараке. Ее характерное «Ну-ка!» могло успокоить даже потасовку у́рок. При этом всех женщин Балаян-Загурская называла ласково, как добрая тетушка. Ее непререкаемый авторитет не позволял женщинам прерывать даже ее густой храп. Спала она не на нарах, а на потрепанной «дворянской» козетке у входа в «бабью казарму»: дворянской она считалась потому, что Пузенко приволок ее как-то из Новосибирска и сказал, что нашел бесхозной у старого особняка. Но Кузьмич считал, что Пузенко ее попросту спер, так как не мог никогда пройти мимо оставленной без присмотра любой, даже худой, вещи, ведь Пузенко и сидел за свои непреодолимые слабости в конечностях, как говаривал лагерный «придурок» – старик Лев Иванович Чмух. Ларионов тогда, прознав про хозяйственность водителя, приказал определить козетку для Загурской и обреченно махнул рукой на беспутного шофера, которого Кузьмич для проформы предлагал упечь в ШИЗО.

— Федосья, проводи Ирочку на ее место, – гостеприимно сказала Балаян-Загурская. – Ирочка, приходи поговорить, как устроишься, я тебе все по бараку расскажу. А харчи Клавушка пристроит.

Федосья пошла с Ириной вдоль широкого прохода, в котором стояло три столика. На дальних нарах сидели молодые женщины и посматривали в сторону Ирины и Федосьи.

— Это «придурки», – нашептывала Федосья. – Я сама из их рядов вышла. Некоторые на зоне батрачат, некоторые сотрудничают…

— Как же они сотрудничают? – искренне удивилась Ирина.

— Подмахивают кое-кому и стучат, да и просто проныры, – спокойно ответила Федосья со смешком.

— Я не понимаю, – прошептала Ирина.

— Эх ты гордячка! – засмеялась добродушно Федосья. – С мужиками живут. Кто с вохрой, кто с урками. Вон та с Грязловым путается, да и с урками нет-нет и спит.

— Какая красивая женщина, – заметила Ирина.

— Эта? А это хозяйская, Анисья, я говорила. Только не знаю, почему он не подженится. Не хочет ее брать насовсем, а она на все готова.

Александрова смутилась и села на вагонку.

— Вот твое место – рядом с Инессой Палной, – сказала Федосья. – Ладно, дел невпроворот. Матраца пока нет, придется поспать на чем бог пошлет. Скоро ваши вернутся. Анисья! Я новенькую привела.

Федосья исчезла. Ирина осмотрелась. Барак был прямоугольной формы с четырьмя рядами вагонок – по два с каждой стороны широкого прохода, который зэки прозвали «крестный путь», так как вдоль него нередко дефилировали монахини и пилястры нар напоминали виселицы средних веков. Щели в стенах кое-где заделали подручными средствами – где глиной, где соломой. Из щелей все равно поддувало. В большом проходе между двумя рядами нар стояли две самодельные буржуйки – одна ближе к выходу, другая в конце, где сидели Анисья и еще три девушки. У первой буржуйки стоял кустарно сколоченный столик. Вагонки были прибраны, но создавалось впечатление, что они завалены барахлом: на некоторых лежали соломенные матрацы, на других – набитые ветошью холщовые мешки вместо подушек. Недалеко от того места, куда определили Ирину, лежала старуха Изольда. Ирина нагнулась к ней.