Книга Вера, страница 159 – Алиса Клима

— Ветками накройте. – И ушел.

— Хоть черти теперь не замучают, – буркнул Андрюха.

На следующее утро Ларионов проснулся поздно и не вышел на развод. Он много выпил вечером и забылся. День был пасмурный, и он испытывал сильную меланхолию и опустошение. Это настроение было у всех. Как бывает после смерти близкого человека, когда находит оцепенение, так было и с людьми, пережившими смерть таких же, как они, людей.

В доме было тихо, даже несмотря на тарахтение генератора.

Когда Ларионов вышел в кухню, там сидели Федосья и Валька. Валька чистила картошку и что-то напевала под нос; курился самовар; за околицей валил снег, и было пасмурно. Ларионов поздоровался и попросил чаю. Он не хотел идти в кабинет, а сел на кухне. Ему хотелось человеческого тепла, нормальной жизни, семьи; хотелось быть далеко от всего этого безумия, не участвовать в абсурдном акте человекомученичества и человекоубийства. Его охватывала нестерпимая тоска от понимания того, что это было невозможно.

— Ох, Григорий Александрович, – вдруг протянула Федосья. – А Комитет-то с утра заседает в бараке. Бабы неугомонные вам достались…

Ларионов вяло пережевывал хлеб с салом, запивая чаем. Он нехотя поднял глаза на Федосью, зная, что та никогда ничего не говорила без умысла.

— Что же бабы говорят? – поинтересовался он.

— А что говорят? – засмеялась Федосья. – Не хотят останавливаться. Хотят достраивать актовый зал и выступать. Что-то еще про совесть и честь говорили, да кто ж их разберет? Там же бабы ученые, мне их не уразуметь всецело.

Ларионов потягивал чай из стакана. Валька улыбалась, начищая кастрюлю.

— Я так понимаю, гражданин майор, – воодушевленно сказала она, – надо вперед смотреть, а не назад. Вот о чем бабы говорят. А если бабы говорят, так оно и будет!

— Пророк ты, Валентина, – усмехнулся Ларионов. – Значит, вперед хотят идти? Позови-ка ты ко мне Комитет.

Федосья кивнула.

— Только к обеду, – вдруг сказала она.

Ларионов вопросительно посмотрел на нее исподлобья.

— Так ведь раскочегаритесь к полудню только. Я ж вас знаю: вам надо дозреть, а то грешным делом поругаетесь еще с… ну, с членами Комитета, – пробурчала она, покрывая голову серым пуховым платком и зажимая один конец подбородком, чтобы заправить платок с нахлестом в тулуп.

Ларионов махнул рукой и ушел в кабинет. У него больше не было сил противостоять этим женщинам. Он сочувствовал мужчинам, считавшим, что именно они, а не женщины управляют жизнью, как и мужчинам, которые решались противостоять женщинам и их капризам, в которых всегда был ясный мотив.

Ларионов уже был глубоко убежден в свои тридцать четыре года, что женщины всегда добивались того, чего хотели, и у них в арсенале было куда больше для этого средств, чем у мужчин. Мужчины все решали силой; женщины были способны находить сложные комбинации, предусматривающие манипулирование на всех уровнях. Поэтому ему казалось, что лучшая стратегия с женщинами только одна: сотрудничество.

Настроение у Ларионова было подавленное. Он не понимал, для чего они все это делают. В любой момент могла приехать какая-нибудь новая комиссия и все разрушить. Неужели они хотели продолжать работу, невзирая на то что четыре дня назад расстреляли их товарищей у них на глазах, едва не убили их самих?