Книга Вера, страница 112 – Алиса Клима

Ларионов оглядел заседающих.

— А вы что думаете, гражданка Александрова? – сказал он с иронией в голосе.

Ирина пожала плечами.

— Я поддерживаю Клаву. Я думаю, из всех «работников сферы услуг», – подчеркнула она тоже иронично последние слова, – Ангелина подходит для работы в Комитете больше всего. А что ей делать, мы придумаем.

Ларионов усмехнулся.

— Тогда я утверждаю это предложение. А как насчет второго кандидата?

Клавка подскочила.

— Мужика надо, Григорий Александрович! У нас их всего двое, не считая вас.

Женщины засмеялись и одернули Клавку.

— А что? – прищурилась Клавка. – Вот граждане инженеры у нас есть, а нам нужен прораб, кто-то, чтобы считать умел – в нашу пользу. На зоне есть Фимка – аферист Замоскворецкий по кличке Главбух, – он вам такие сметы подобьет! Уж Фимка дебет с кредитом сводить умеет – сам «железный Лазарь» позавидует.

Было решено, что Ангелина и Фимка войдут теперь в Комитет от уголовников, и на этом заседание было закрыто.

Когда женщины вернулись в барак, они увидели Анисью – ее по приказу Ларионова выпустили из изолятора. Ее прежде цветущее лицо выглядело усталым и злым; не было в нем былой наглой и веселой уверенности, словно красота ее всегда зависела только от внешних обстоятельств; и как только эти внешние обстоятельства изменились в худшую сторону, красота ее тоже стала меркнуть. С потухшими глазами лицо ее казалось измученным лицом средних лет женщины, некогда блестящей и красивой.

Ирина почувствовала жалость к ней, и снова в ней всколыхнулось негодование на Ларионова. Как вероломны мужчины! Как легко они отказываются от старых привязанностей, стоит появиться новым. Как мог он хотеть ее доверия, поступая так со своей любовницей?

Женщины в бараке встретили Анисью в молчании, разглядывая опальную фаворитку, которая теперь была такой, какой она себя чувствовала – униженной, брошенной женщиной с прошлым проститутки и унылым будущим. Ирина дернулась, но почувствовала, как ее держит рука Ларисы Ломакиной.

Ирина выпростала руку и подошла к Анисье, снимавшей косынку и тулуп (как странно, смешно и жалко смотрелся теперь на ней этот меховой тулуп; в этой убогости барачной жизни он выглядел как насмешка над хозяйкой). Ирина дотронулась до плеча Анисьи.

— Анисья, – сказала Ирина твердо, но в ее голосе чувствовалась вина, – мне очень жаль, что так получилось…

Анисья резко откинула руку Ирины и посмотрела на нее, злобно улыбаясь.

— Нужна мне больно твоя жалость, – устало вымолвила она. – Радуйся, добилась своего, теперь он – твой, да надолго ли? Придет на твое место получше, он и тебя бросит в собачник.

Ирину огорчили слова Анисьи. Анисья была не способна понять ее и поэтому не могла простить, хотя прощать ее было, в сущности, не за что.

— Ты неправа. Между нами ничего не было и не будет. И я считаю, что он обошелся с тобой несправедливо, – все-таки решилась сказать Ирина.

Анисья хмыкнула сквозь зубы и залезла на вагонку. Ангелина, Раиса и Надя тоже сидели молча; они никогда не видели Анисью такой поникшей и слабой.

— А вот что случается, когда люди задирают нос на пустом месте, – громко сказала Клавка. – А кто-то насмехался, когда я сказала, что у майора сердечко дрогнуло…

— Ну-ка! – заголосила тут же из угла вездесущая Балаян-Загурская.