— Вот и я бы это хотел узнать! — отвечал де Геккерн устало. — Для того приехал я к вам, умнейшему человеку в России. Надо сделать так, чтобы Пушкины покинули Петербург…
— Никогда! — дядюшка бормотнул это совсем невнятно. Мысль его работала лихорадочно. — Пушкины не уедут. Царь не допустит ее отъезда…
— О! Неужели?!.. — вскричал барон.
— Понимайте все, как хотите! — раздраженно и точно испугавшись, отрезал дядюшка. — Я же наверное знаю, что здесь имеется много тонких, очень тонких расчетов и обстоятельств. И потом…
Он, однако же, замолчал. Мне показалось, будто дядюшка видит меня сквозь створку двери. О, эти его глаза, — серые, пристально тихо злые…
— Пройдемте все-таки в кабинет, — сказал дядюшка.
Они вышли из комнаты. Больше ничего расслышать я не могла.
Утром дядюшка как-то странно, изучающе на меня посмотрел. Или мне показалось это?
Зато Базиль проявил неожиданное упорство: на все разговоры мои о Пушкиных он отвечает молчаньем почти торжественным. Боже, что за дурак!
Любопытство мое возбуждено ужасно…»
Записка Жюли Самойловой к Алине Осоргиной:
«О Алина! Надеюсь, ты навестишь нынче вечером несчастную больную, которая хотя и не при смерти, но смертельно без тебя скучает.
Твоя Жюли».
Из дневника Алины Осоргиной:
«4 ноября. Погода стоит ужасная, снег с дождем и холодный ветер. Я тотчас поспешила на зов милой моей больной, которая и впрямь немножко простыла. Однако новость, конечно, не это.
Увы, сезон начнется, кажется, страшною катастрофой. Может статься, одной — и самой крупной — звездой на петербургском хмуром небе станет в ближайшее время меньше. Но все по порядку. Позавчера мадам Пушкина вконец оскандалилась. Под вечер она явилась к княгине Вяземской вся впопыхах и объявила ей, будто д'Антес заманил ее в дом госпожи Полетики и там грозился убить себя, ежели она ему не отдастся! Ах, каково! Пушкина, не ожидая, видно, такого следствия своего кокетства и видя, что все всерьез, закричала. На шум вбежала маленькая дочь Идалии Григорьевны. И под прикрытием изумленной девочки (однако какой получен урок ребенком!) прекрасная Натали бежала в объятия долга…
— Она доигралась! — сказала я. — Свет ей этого не простит.
— Да, но чего именно?
— Этого легкомыслия.
— При чем же здесь Натали? Твоя Полетика — преопасная интриганка.
— Она несчастная женщина, отвергнутая этим фатом д'Антесом! Жертвуя собой, из любви к нему она свела их, а сама уехала из дому. Конечно, это не слишком красиво, но это страсть, а страсть ведь не рассуждает.
— Зато рассчитывает! Во всем здесь мне видится опаснейшая интрига. Но д'Антес!.. — воскликнула вдруг Жюли, вынимая мундштук изо рта. — Он и впрямь голову потерял!.. Однако всего опасней эта твоя зуда.
— Полетика?
— Да, она.
— Ты не веришь в жертву ее?
— Отчего же, верю! Но любит она все-таки не д'Антеса!
— Тогда кого же?
— Месье Ланского! Ты сама говорила мне это, — да и ты ли одна? Еще важнее, однако ж, что она ненавидит его…
— Кого?! Ах, милая, не томи!..
— Нашего великого стихотворца! Говорят, он чем-то задел ее, — может быть, и отверг? Она же португалка наполовину, — страсти в ней кипят такие, что нам, северным дурам, и в страшном сне не привидится.
— Однако же странно: месье Ланской будто ничего этого не знает. Говорят, он — из дружбы к д'Антесу — следил на улице, чтобы никто не потревожил сей тет-а-тет. Подумать только: ради друга — такая жертва!
— И преогромная, дорогая! Недели две назад я заметила, как он смотрел на нее…
— Кто? Д'Антес?
— Ланской!
— На Идалию?
— На Пушкину!
— Боже!..
Что за драма предстала пред мысленным нашим взором! Мы от души изумлялись ей.
Вернувшись домой, я взяла сочинения Пушкина и неожиданно для себя зачиталась почти до утра. Какая же сила страсти! Какое изящество чувств!.. А доброта!.. Я беспрестанно сравнивала безобразного автора и прекрасную, высокую душу, что так благородно и просто излилась в стихах. Как странно…»
