Продолжаю письмо в два часа ночи. Мы только что вернулись из маскарада. Нас чуть там не раздавили. Народу была пропасть, — говорят, тысяч тридцать!
Для гостей открыли все парадные залы и Эрмитаж. В девять вечера Августейшая фамилия явилась в Концертном зале перед восторженною толпой. Государыня была в бледно-лиловом платье с чудным поясом, усыпанном брильянтами и аметистами.
Все тридцать тысяч гостей, среди которых были даже купцы и чиновники, с любовью теснились вокруг государя, вступившего в десятый год своего царствования.
Я уже сказала тебе, что ограничилась белым платьем и черною полумаской, хотя большинство дам было в маскарадных костюмах.
— Отчего вы не в маскарадном платье? — спросил меня Жорж.
— Я не актерка, — заметила я. К чему изображать из себя бог знает что? — Но скажите, барон, кем бы вы хотели, чтобы я оделась?
Он взглянул на меня вдруг очень внимательно (насколько то позволяла мазурка) и ответил:
— Черным лебедем.
— Черным лебедем? Отчего же именно черным?
Он пожал плечами и ничего не ответил. Барон был очевидно смущен! Как мне польстил этот его ответ! Итак, он видит во мне роковое что-то? Занятно!
Потом был ужин. К половине первого Их Величества покинули собрание.
Провожая нас с маман до кареты, д'Антес как-то странно вдруг оглянулся. Я проследила взгляд его. Он испортил мне вечер: Жорж смотрел на эту безмозглую «красавицу», на Пушкину.
Она ничто; она к тому же и замужем!».
Читатель ошибется, однако, предположив, что письмо сие стало очередной булавкой в Алинино сердце. Барон д'Антес еще царил в душе ее, и все же новое впечатление (молодость, молодость, — и так всегда!) уже два дня сильно развлекало ее воображение.
Из дневника Алины Головиной:
«Итак, его зовут Базилем, — Базилем Осоргиным. Я встретила его в приемной у дядюшки. Молодой человек, отлично одетый, стройный, с черными волосами и голубыми глазами, такими яркими, встал при моем появленьи. Я смешалась: в этот час, когда дядюшка у себя в министерстве, приемная обычно пуста.
Не следовало, конечно, заговаривать с незнакомцем, однако он показался так растерян, что невольно мне захотелось ободрить его словами:
— Его высокопревосходительство бывает обычно к трем часам, месье.
Отчего-то (но отчего? — я вовсе ведь не тщеславна!) мне приятно было разыграть роль хозяйки.
— Какая досада, мадмуазель! Он сам мне назначил к половине второго, — ответил молодой человек с искренним сокрушеньем.
Я тронута была простодушьем его. Мы разговорились. Он объяснил мне, что недавно вышел из университета, что матушка его уж месяц как скончалась, отец-генерал погиб в битве под Лейпцигом, а именье вовсе расстроено.
— Если бы не дядюшка ваш, не его участие, мне бы пришлось несладко.
— Давно ль вы знакомы с дядюшкою?
— Меня представили на прошлой неделе, — ответил он и вдруг покраснел ужасно. Сущий ребенок! Захотелось потрепать его по щеке. Но я сдержалась, и вовремя: дядюшка с шумом возник на пороге:
— Мой друг! — вскричал он, вовсе не замечая меня. — Я заставил вас ждать?
Но тотчас сменил тон на министерски важный и указал Базилю следовать в кабинет»..
Алина вернулась к себе. Точно чужими глазами увидела она свою комнату, оклеенную желтенькими обоями, с узкой кроватью, ситцевой ширмою, высоким зеркалом и письменным столиком у окна… О бароне можно было мечтать. Но этот робкий юноша, — он казался таким близким, таким (ну да, да, — это ужасное слово), — таким доступным. Хотелось взять его нежную руку, хотелось сказать ему слово участья…
