Книга Перстенёк с бирюзой, страница 88 – Лариса Шубникова

— Что ты! Ступай! Весело будет, хоть порадуешься, – гнала девку. – Иди, иди, милая.

— А ты как же? – Зинке, видно, очень хотелось побежать.

— А я так посижу, – Настя подсела к окошку и положила руку на подоконник, а вслед за тем и голову уронила: свесилась долгая кудрявая коса едва не ниже лавки.

В тот миг в сенях раздался голос писаря:

— Ульяна Андревна, здрава будь, – говорил елейно, тихонько. – Гляжу на тебя и нарадоваться не могу. Красу такую не каждый день встретишь. Ведь девушкой смотришься, не инако. И взглядом хороша, ажник дух перехватывает.

— Никифор, не пойму я, ты хлебнул лишку? Не стыдно? – упрекала боярыня.

— И капли в рот не принял. Рад на тебя поглядеть, ты уж прости старика. Величава, все у тебя по уряду. И в дому порядок, и на подворье. Ульяна Андревна, хозяйка ты лучше некуда. Свезло боярину, ох свезло, – писарь заливался соловьем, тем смешил и Настю, и Зинку.

— Тебе чего надо, Никеша? – Ульяна, видно, не осердилась. – Снеди какой? Исподнее новое? Ну говори, чего застыл?

— Ничего мне не надобно, боярыня, окромя доброго слова твоего и теплого взгляда, – завздыхал зловредный. – Ить целый день хлопочешь, а присесть, поговорить и некогда. Ты уж отдохни, Ульяна Андревна, взвару выпей, закуси пряником постным. Ныне видала чего творится? Игрища на заборолах. Я б и не пошел, а боярина как оставить? Один ведь, как перст, некому за спиной встать, пока стрелы метать будет. За Ольгой-то вон, цельное ее семейство, а Вадим Алексеичу к кому прислониться? Ты идти отказываешься, боярышню не пускаешь, а я старый совсем, коленки у меня ноют. Как на заборола лезть? – и вздыхал так тяжко, так жалостно.

— За Норовым сотня ратная, дед. Ты чего такое говоришь-то? – тётка удивлялась.

— То сотня, не родня, – вздыхал писарь. – Ну да ладно, пойду нето.

— Погоди, ты что ль родня?

— Так иной нет.

— Как это нет? Мы с ним в одном дому, боярского роду-племени! – Ульяна гневалась.

— Так ты ж идти отказалась и боярышню вон заперла. Придется мне, – писарь закряхтел, закашлялся. – Эх, присесть бы в тенечке на подворье. Тишь, благость. Послушать бы речей мудрых, а от кого? – ныл дедок. – Я вон вечор у Пашки Снулого вызнал как медовуху в бочку закатывать.

— У Снулого? – Ульяна, по голосу слышно, любопытствовала. – Никеша, у него самая дорогая, пахучая. За такую бочку ни много, ни мало золотом дают, – замолчала, а потом опять: – Ты чего хотел-то, дед? Взвару? Так я велю подать. Да и сама с тобой присяду. Убегалась утресь то в церкву, то по дому.

— А кто ж на заборола пойдет? Нельзя боярину урон чинить.

— Погоди, – тёткины шаги возле Настиной ложницы: – Настасья Петровна, ступай на игрища! За боярином встань!

Настя и Зинка переглянулись и вмиг ожили! Боярышня дверь отворила:

— Как скажешь, тётенька, – стояла смирно, опустив голову.

— И смотри мне, – тётка погрозила пальцем, – чтоб без дурости! Зина, наряди боярышню как должно да побыстрее! Тьфу, ты, пожалуй, нарядишь. Ступай за чистой водой, а я уж тут сама.

Ульяна кинулась к сундуку, принялась вытаскивать новые Настасьины наряды:

— Вот летник ни разу не надеванный. Рубаху вздень тонкую, очелье вот это. И серьги не забудь, – сложила добришко на лавку возле Насти и застыла, а потом уж спросила тихо: – Настёна, как мыслишь, старая я совсем? Подурневшая? – и взгляд кинула на боярышню печальный.