Книга Перстенёк с бирюзой, страница 84 – Лариса Шубникова

— Эва как, – Норов бровь изогнул. – Все что ль? Ожил? Чего ж сопел, как баба? Никешка, кто меня сманил и куда с гляжу, не твое дело. Ты писарь, вот и пиши. И иди уже отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели до самого утра.

— Спёкся ты, Вадимка, как есть спёкся, – дедок хохотнул, заерзал на лавке. – К Насте навострился? А вот кукиш тебе.

— Никеша, сей миг за дверь выставлю и не погляжу, что ты старик немощный, – Вадим насупился.

— Я-то чего, я-то уйду, – радовался зловредный. – А боярышни тебе нынче не видать, как своих ушей. Что, выкусил?

— Дед, не зли меня, – Норов кулаки сжал. – Знаешь чего, так говори!

— Расколыхался, гляньте, – дедок хохотнул. – Боярыня увела Настю в свою ложню, велела там ночевать. Иди теперь, тащи ее за косу, но знай, Ульяна тебе все волоса повыдергает и морду расцарапает до горки. Я б поглядел на такое-то, – писарь смеялся уж в голос.

Вадим прищурился злобно, но тем писаря не пронял; Никеша долгонько еще хохотал и потешался над боярином. Норов и не слышал его, сердился на Ульяну, хоть и признавал ее правоту, какая поперек горла ему встала.

— Вадимка, ты не печалься, – дед унялся и тяжко поднялся с лавки. – Завтра пойдешь с Ольгой стрелы метать? Так я подмогну. Боярыне глаза отведу, а ты давай, скачи козлом к Настасье. Она ведь тоже пойдет глядеть? И как не пойти, все Порубежное соберется.

— Связался чёрт с младенцем, – Норов оглядел писаря. – Ты супротив Ульяны? Никеша, ты уж заранее обскажи попу, как тебя отпевать, громко иль потише.

— Ты, Вадимка, парень не глупый, но что до бабьего племени – теля телём. Много ты понимаешь про боярыню. Она, чай, тоже баба и не старая еще, – писарь напустил на лик задумчивости горделивой.

— Свататься к ней порешил? – Норов кивнул весомо, пряча улыбку в усах. – Что ж, слова поперек не скажу. Только чур потом мне не жалься, что сладить с ней не смог.

— К боярыне? – дедок губами пошамкал, раздумал. – Избави бог. Изведет меня за пару дён. Ей иной муж нужен, какого сама выберет. Чую, такой еще не родился.

Норов лица не удержал и засмеялся:

— Чем чуешь-то, дед? – утирал слезы смешливые с глаз.

— Чем, чем, – озлился зловредный, – тем, что у тебя еще не выросло!

— А у тебя уж отсохло? – Вадим наново хохотал.

Никеша попыхтел маленько, а потом и сам залился тоненьким смехом. Долго еще унимались, смеялись, позже разошлись: Никеша поплелся в малую клеть, какую выпросил у Вадима уж года три тому, а сам Норов вышел во двор.

Бродил по темени, не знал, куда деть себя. С той маяты пошел пугать дозорных, чтоб не спали. Те и не храпели, а дело свое делали справно. Потому и вернулся Норов на подворье, да стоял, слушал тишину ночную. Дышал жадно, глотал прохладу весеннюю, душистую. Потом огляделся, скинул кафтан, бросил на приступки крыльца и быстрым шагом, сторожась, пошел вкруг хором и встал под окнами Ульяниной ложницы.

Чего дожидался и сам не ведал, но дождался. Ставенка тихо скрипнула и в оконце показалась Настя: коса разметана, рубашонка тонкая, а глаза блестят, что звезды. Норов, ступая тихо, подобрался к окну и шепнул:

— Настёна… – боле ничего не сказал, глядел, как боярышня вздрагивает и оборачивается на него.

Молился, чтоб не закричала от испуга, и она не подвела: смолчала, только брови изогнула тревожно.