Книга Перстенёк с бирюзой, страница 73 – Лариса Шубникова

От автора:

Прикладная- печать в виде пластины, которую прикладывали на пергамен или бересту

Колотушка- деревянный молоток для оттиска печати на пергамене или бересте помимо чернил

Хейль о сэль - (др.-сканд) Добро пожаловать

Комду сэль, Сольвейг - (др.-сканд) здравствуй, Сольвейг. "Сольвейг" в переводе - сила солнца, путь солнца

Торп- деревня викингов

Мена- бартер

— Куда ж задевался? – Настя бродила по темным сеням, выискивая котейку. – Ужель во двор сбежал, маленький?

Сунулась в клеть, огляделась, да не приметила ничего. Вслед за тем шагнула в малый закут, где стояли сундуки старые. Постояла на пороге, боясь зайти в тесноту, но себя пересилила, жалея малую животину.

— Кис, кис, кис... Где ж ты, пушистый?

— Лучше б меня так искала.

Настя, услышав голос боярина, вскрикнула и подалась от него. Тот стоял, прислонясь плечом к дверному косяку и глядел чудно: и страшно, и горячо, и неотрывно.

— Вадим Алексеич, – боярышня испугалась, попятилась в закут. – Не чаяла тебя встретить в ночи.

— А когда чаяла? – шагнул через порог, покачнулся и дверь захлопнул.

Настя от стука сжалась и вмиг дыхание утратила. Стояла ни жива, ни мертва, в тряской руке свечу держала на подставе.

— Не бойся, – покачал головой. – Не трону. Рядом постою. Что, и такой малости не дозволишь? – а сам наступал: высокий, широкий.

— Боярин, – Насте и вовсе подурнело, – выпусти.

— Утром сказала, убегать не станешь, а что ж теперь? – и упрекал, и улыбался.

— Выпусти, Христом богом прошу, – все ворот рубахи оттягивала, вздохнуть хотела.

— Выпущу, куда денусь. Не запру же тут. Отдай свечу-то, рука трясется, уронишь, – забрал у Настасьи поставок и устроил на сундуке. – Ты что ж дрожишь, озябла? Погоди согрею. Почто в одной рубахе по холодным клетям бегаешь? – протянул руки ухватил Настю за тонкие плечи и прижал к себе.

Настя в страхе уронила голову на широкую боярскую грудь и слушала как громко бьется сердце Норова. А тот положил тяжелую ладонь на ее голову и гладил тихо так, нежно.

— Эх ты, кудрявая... – вздыхал. – Кота пожалела? И меня жалеешь... Сил-то хватит всех жалеть? Настя, ты не опасайся, я выпущу, – обнял крепко, оплел теплыми руками, не вырваться.

Боярышня глаза прикрыла и стояла, все ждала, когда накатит темная одурь, что всегда стерегла ее в тесноте, но не дождалась. Норов горячий, ласковый и тихий, с того и Насте стало легче. Знала как-то, угадала, что не оставит одну в тесноте, дверь распахнет. А если надо, то и стену прошибет, а ее, никчемную, выпустит. Но ручонками крепенько держалась за боярский кафтан, боясь утратить, да не боярина, а опору под ногами: Норов держал, сама бы рухнула не иначе.

— Как день твой прошел? – шептал в Настины волосы. – Утомилась, нет ли? Если тяжко, так не ходи более на берег.

— Ой, что ты, – затрепыхалась. – Пойду. Помогу, как сумею. Привольно там.

— Привольно ей, – вздыхал. – Куда там звали тебя? Чем сманивали? Бусы сулили? Хочешь, я посулю? – усмехнулся невесело.

В тот миг Настя и разумела – Норов навеселе. И наново вспомнила Иллариона, что говорил ей однова, будто суть человеческая кроется глубоко, и всяк охраняет ее, таит в душе. Но стоит ли лишь глотнуть щедро из бочонка, так сразу все наружу и лезет. И умник покажется дураком, и весельчак зарыдает, и доброй озлится.