Книга Перстенёк с бирюзой, страница 136 – Лариса Шубникова

Время спустя, отец Илларион самолично откинул с лица Настиного плат, согрел теплым взглядом и принялся творить службу. В напев обвенчал, негромко, но с отрадой и светом, с теплом и упованием на долгие и счастливые лета.

Настя и не слыхала, как нарекли мужем и женой, полнилась тихой радостью. С того и легкий поцелуй Вадима, каким приветил жену новоявленную, приняла с закрытыми глазами. Боялась, что спугнет счастье, утратит.

Дорога от церкви до дома запомнилась Настасье надолго. И было с чего! Гостей прибыло в крепость: с княжьего городища бояре, с Гольянова и Сурганова. Порубежненцы, какие остались, высыпали на улицы, кланялись и привечали. И солнце светило нежно, и листья на деревах кружевом драгоценным виделись, да не простым, а золотистым. Пожелтела листва по кромке, и в том уж угадывалась близкая осень.

— Настя, что ты? – Вадим не улыбался, гляделся строгим. – Держишься за меня крепко, а в глаза не смотришь. Как угадать тебя, какие думки таишь? Не молчи, осержусь, – грозился.

— О нас радуюсь, любый. Как об таком рассказать? – приложила руку к груди. – Вот здесь тепло.

— Тепло ей... – ворчал. – Мне и навовсе жарко. Настя, сгорю к чертям, что делать станешь?

— С тобой сгорю, – остановилась и обернулась к мужу.

Тот и сам встал столбом на радость людишкам, а потом и вовсе обнял жену, расцеловал крепко. Не побоялся ни шуток глумливых, ни советов от мужатых и женатых, каких вдосталь летело со всех сторон.

Как в тумане и свадьба пролетела. Стол на широком подворье щедрый, гости развеселые, песни заливистые, а пляски удалые. Всем тем игрищем опять хороводил старый писарь вместе с большухой Ольгой; та, горластая, громче всех кричала: "Горько!". А после смеялась, когда венчанные поднимались и целовались в щеки троекратно.

Среди праздника Ульяна расплакалась, вслед за ней и Настя. Боярышня не знала с чего у тётки слезы, но сама рыдала не без причины: после того, как плат бабий надела, испугалась, что Вадиму не понравится. Знала ведь, что любит ее кудри, а теперь их и не видать. Однако рыдала недолго.

— Настёна, – шептал Норов, склонив к ней голову, – кудряхи-то из-под плата лезут, дразнят меня. Постой, ухвачу, – дернул за прядь и улыбнулся тепло.

Ближе к темени к Норову сунулся Бориска Сумятин, прошептал тихо:

— Сейчас поведем молодых почивать, так Ульяна Андревна велела сказать, что пойдут первыми. Говорит, гости за ними потянутся прибаутничать, а вы тишком в другую сторону, – улыбнулся Настасье, будто сестре. – Я упрежу, когда в сенях потише станет и сам за вами дверь прикрою. В дом никого не пущу, чай, и на подворье весело. Кончик лета, не замерзнут. Вадим, я десяток отрядил Порубежное сторожить. Ходят по улицам, драки разнимают. Уж дюже много бочонков ты выкатил, гулять будут дня три, никак не меньше.

— Услыхал тебя, Борис, – Норов хлопнул ближника по плечу.

Настасья лишь голову опустила, думая о разном, но более всего о том, как ночь пройдет. Боялась. А как иначе? Всякой девице страшно. А тут еще и Вадим взглядом донимал, и сладко от него и жутко. Вспомнила рощу, когда и не думала об таком, еще и подивилась – с чего нынче боится?

Пока молодая боярыня тряслась осиновым листом, из-за стола поднялся дядька Илья, гостей приветил и взял за руку Ульяну. Народ заулюлюкал и потянулся за ними к крыльцу, а потом и в сени. Советов и прибауток таких Настасья никогда и не слыхала, с того, должно быть и обомлела, замешкалась.