Книга Пастырь, страница 32 – Александр Седых, Вячеслав Седых

— Сейчас всего лишь скромный инок, — наложил крестное знамение на чело казака священнослужитель. — И не по статусу мне в мирские дела влезать, однако советы и поучения давать не воспрещено. Есаул, отойдём в сторонку, пошепчемся.

После краткой беседы, есаул сдвинул на затылок фуражку и почесал лоб.

— Ну, и хитёр ты, батюшка Алексей, у тебя ни одна пуля зря не пропадёт.

— Чтобы зря не пропала, посади своих казачков за пулемёты, а под колени им кирпичной крошки насыпь, шинелькой прикрой и прикажи сидеть не шелохнувшись. Тут под стеной полно битого кирпича рассыпано, — продолжал чудить батюшка.

— Пошто станичников зря мучить? — нахмурился есаул.

— Уж больно лики у твоих казаков благостные, — подмигнул инок и поведал очередную хитрость: — А мне за пулемётами злобные рожи потребны.

Есаул взял командование «парадом» на себя и всё исполнил в точности. Поэтому, когда толпу пленных вывели из пакгауза и поставили вдоль длинной, испещрённой пулями стены, то злые напряжённые физиономии казаков произвели нужное впечатление на, разом притихших, блатарей. Даже подошедшему поглазеть на представление полковнику показалось, что казаки выглядывали из-за пулемётов, как голодные, злые цепные псы из собачьей будки. Спустит хозяин с цепи, и разорвут стайку дворовых котов на кровавые ошмётки. Солдатский строй, ощетинившийся зловеще сверкающими на солнце штыками, тоже не добавлял оптимизма блатной компании.

— Требуем суда по законам Временного правительства! — раздался выкрик какого-то оптимиста из глубины толпы пленников, растянувшейся вдоль стены. — Нам Керенский свободу дал.

— Дезертиров судят по законам военного времени, — вышел чуть вперёд есаул и поднял оголённую шашку. — И мера наказания одна — расстрел! Рота, цельс!

От такого резкого оборота дела у блатной братвы дыхание перехватило. Никто, оказывается, не собирался возиться с преступниками. Каждый знал грешок за собой, но настоящих дезертиров были единицы. Большинство из пленённых урок только весной вышло по амнистии из тюрьмы и, попросту, даже никем не призывалось на фронт.

— Приостановите казнь! — внезапно разнёсся громкий голос вышедшего из-за спин солдатской шеренги чернобородого верзилы, облачённого в монашескую рясу. Лик его тоже был грозен, но поднятый над головой медный крест сверкнул лучом надежды. — Есаул, дайте шанс грешникам покаяться перед смертью.

В толпе обречённых взорвался гомон криков. Все взывали к справедливости, но никто не решался шагнуть из тени от высокой стены пакгауза к залитой солнечным светом полосе, контролируемой чёрными зрачками винтовочных и пулемётных стволов.

— Кто желает покаяться и вступить в святое воинство, дабы искупить свою вину кровью — сделайте лишь шаг к истинному свету и преклоните повинную голову! — громко на распев читал, словно молебен служил, рослый батюшка. Он не слушал суетных оправданий грешников, а лишь призывал к спасительному действу.

И будто подгадав момент, налетел жуткий порыв ветра, поднявший из-под стены наметённую временем пыль. Серое облако удушливой волной накатилось на грешников, засоряя глаза и забивая ноздри. Почти на ощупь, неосознанно люди делали шаги к спасительному свету. Лишь выйдя на солнечную сторону, чувствовали неимоверное облегчение, словно сбрасывали с плеч невидимый, давящий груз. Дышать становилось легко и свободно, только глаза слезились, очищаясь от пыли тёмной скверны.