Книга Внутри невидимых стен, страница 36 – Хамки

Девушка не смогла сдерживаться и дрожь в голосе сменилась всхлипами.

— Моя жизнь, Макс… Вся моя жизнь – это страх. Кровь, боль и страх. Я убивала зелирийцев, делала их рабами, но каждый раз рисковала собой. И я не могла тихо жить одна, не трогая их, – мне нечего было бы есть. В горах не водятся мисюки, а на равнине если какой и забредет, на него набросится куча таких же отшельниц. А постоянно охотиться на территориях зелирийцев – слишком большой риск. Рабы и горное земледелие куда безопаснее.

Макс попытался что-то сказать, но придумать ничего внятного не удалось.

— Но я верю, что все изменится, – едва слышно прошептала Лика. – И пусть теперь я твоя вещь, и семьи мне не видать, но я уверена – другие умари, живущие вне столицы подобно мне, смогут обрести свое счастье!

— Я… – мысли спецназовца судорожно метались, в попытке сказать что-то хотя бы просто уместное. – Я постараюсь помочь вам… – выдавив это, он поспешил сменить тему, чтобы избежать участи выставить себя идиотом окончательно. В конце концов, ни плана действий, ни даже уверенности в завтрашнем дне у него не было. – А сейчас постарайся выспаться. Завтра нам предстоит долгий путь, и идти лучше бодрыми и полными сил. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, Макс, – к его радости, в ее голосе вновь слышалась улыбка.

Макс мысленно выдохнул. Меньше всего ему хотелось выглядеть по-дурацки перед Ликой. Не потому, что он стеснялся или тушевался, а потому, что понимал – она видит в нем шанс на спасение. Не для себя, для других. И пусть Макс уже уверился в ее способностях самовнушения, если он будет творить ерунду, Лика, пусть и в глубине души, но будет бояться, что у него ничего не получится. А это плохо, ведь у него и в самом деле может ничего не получиться…

— Да уж, Макс, психотерапевт из тебя паршивый, – раздался в сознании человека голос саланганца.

— Как могу, – мысленно огрызнулся Макс. – Ты чего не спишь?

— Думаю.

— О чем?

— Об идиотах… Не о тебе в этот раз, – поспешил уточнить Хамки, услышав недовольное сопение Макса. – О местных. Пытаюсь понять их, но не могу.

— Ну, как бы самонадеянно это не звучало, но здесь есть я. И я могу помочь тебе выправить положение дел на планете. Я и сам этого хочу.

— Нет, Макс. Забудь, – покачал головой хомяк. – Повторю то, что уже говорил: мне плевать на них. Я жил в другом мире, на другой планете, в другом обществе. Я не хочу лезть в тот кровавый пир, что здесь творится. Салангана больше нет. Есть Зелирия. И я, саланганец, здесь не более, чем незваный и нежданный гость, что бы там эти умари вслух не орали. Я исследую этот мир, а потом либо отправлюсь догонять своих, либо снова лягу спать. Я не пошевелю и пальцем, чтобы что-то здесь улучшить. Не я строил этот мир, не мне его и менять. Я не демиург, скорее, зритель, уснувший в начале представления и проснувшийся в разгар действа. Ничего больше.

— Но…

— Брось, Макс. Я все сказал, уговоры не помогут. Происходящее вокруг – не мое дело. Давай сменим тему.

Макс видел, что эти обстоятельства задевают Хамки, но не мог понять, чего тот в итоге хочет сам – то ли начать всех спасать, то ли всех сжечь и начать строить мир с нуля, то ли в самом деле плюнуть и не связываться. Его манера речи, поведение – такой набор взаимоисключений, что гадать, казалось, не имеет смысла.