Книга Ведьмино зеркальце, страница 30 – Анна Дуплина

И словно услыхал тот, о ком речь зашла, да и вышел в сени, пред Мирославой предстал. Сразу ясно стало: и правда братья перед ней. Один на другого похож так, что в темноте сеней спутать можно, ежели не знать, кто где стоит.

Мирославе бы испугаться, да что-то в тоне брата старшего успокоило ее. Сердце не забилось тревожно, только легко стало на душе оттого, что хоть кто-то приютить ее готов. Кивнула она согласно. Из терема теплом веяло да кашей горячей. Живот скрутило, а тело совсем тяжелым сделалось.

— Я Дар, – показал на себя старший. – А брат мой – Дан.

— Мирослава я.

Дар отступил, Мирославу пуская в терем, а она, не раздумывая больше, шагнула вперед. Не боялась больше, что худое с ней случиться может. Так устала, что только о тепле да каше горячей из печи думать могла. А как вошла в терем, так и почувствовала, что отступает ужас, не сжимается больше змеей ледяной вокруг сердца ее тревожного, не рвет душу когтями волчьими. Спокойно Мире сделалось, как давно не было уже.

— Спасибо вам.

Поклонилась низко Мирослава братьям, уважение да благодарность выказывая, а затем на лавку без сил опустилась – не держали ее ноги больше, совсем слабость одолела Миру.

— Ты проходи, Мирослава, в терем. Каша в печи словно к твоему приходу томилась. Еда у нас, правда, мужицкая – простая. Каша да щи постные. Но зато голод нестрашен.

— Спасибо, – повторила Мира тихо.

Ей яства заморские и не надобны были. И краюхе хлеба да репе рада была бы. А тут – каша горячая.

Мирослава кивнула братьям с благодарностью да глаза прикрыла. Все сидела, подняться не в силах. Тепло под тулуп ее пробиралось медленно, руки-ноги окоченевшие согревая да кровь стылую разгоняя по жилам. И не думала она, что посреди чащи лесной темной на людей добрых наткнется, что в дом ее пустят да к столу позовут. Кольнула в сердце тоска ее, что чужие да незнакомые добрее родных ее оказались, да поздно уж горевать было. Одного Мирослава хотела – чтобы гнев отцовский на Святослава не обрушился. Не хотела в гибели брата виноватой быть. И пусть сам он ее к чаще лесной подтолкнул да помощи и защиты не предложил, а все равно любила она Святослава. Крепко любила. Да только все это в жизни прежней осталось. А в этой ее одиночество ждало. Холодное да колючее, как снег, наледью скованный.

— Проходи, Мирослава, не сиди в сенях. У печи теплее будет. Дан тебе сейчас каши положит, а как отогреешься да поешь, так и поговорим мы с тобой. Как же так вышло, что ты в чаще лесной второй день бродишь? Не от хорошей жизни, знамо, в лес подалась.

Не от хорошей, подумала Мирослава. Хотя казалось, что плохой у дочери купеческой и быть не может. Только оно вон как вышло. А быль не сказка: из нее слово не выкинешь.

В тереме тепло было, хоть снаружи и выглядело, будто он едва ли не заброшен, так снегом укутан да мхом затянут. Пока проходила Мирослава в комнаты натопленные, хозяева из хмурых да настороженных враз приветливыми сделались. Мирослава разглядывала их исподлобья, стараясь интерес свой явно не выказывать. Неудобно ей было – они в дом ее пустили, а она глаз с них не сводит, словно не доверяет им вовсе. А ей любопытно было, не больше. Как так вышло, что два молодца в лесу оказались? Усадили они ее за стол, миску с кашей ароматной перед ней поставили. Ела Мирослава кашу горячую, маслом щедро приправленную, а все глаз от братьев отвести не могла.