Книга Щепотка пороха на горсть земли, страница 6 – Дарья Кузнецова

Пользуясь тем, что всадник расслабился и зазевался, Зорька окончательно остановилась. Ее, в отличие от нормальных лошадей, близость жилья не вдохновляла, а вот пропыленный низкий куст у дороги — вполне. Кобыла потянулась к нему, а потом вдруг дернулась и отступила на два шага.

А из куста выкатился еж. Обыкновенный еж, с иголками, свернувшийся клубком. Дмитрий в жизни никогда не предположил бы, что они могут вот так кататься, а этот — мог. Больше того, потеряв в скорости, еж прямо на глазах изумленного зрителя развернулся, разогнался в два прыжка, продемонстрировав совсем не по-ежиному длинные лапки, в прыжке опять свернулся в клубок, покатился дальше и скрылся в кустах на противоположной стороне дороги.

Всадник пару мгновений ошарашенно таращился на потревоженную ежом листву, потом тряхнул головой, поправил шляпу и взбодрил кобылу. Если бы не поведение последней, точно решил бы, что перегрелся на солнце, оттого и примерещилось.

Местные реагировали на пришельца… да никак они на него не реагировали. Кто-то с любопытством провожал взглядом, кто-то не замечал — неожиданное поведение для такого обособленного поселения, где все друг друга прекрасно знали. Но Шналь отказывался укладываться в привычный шаблон, и подозрительной наружности мужчина с револьверами и притороченным к седлу карабином вызывал не больше беспокойства, чем…

Ежи. Тот, первый, был именно первым, а не единственным. Пока Зорька шагала по достаточно широкой улице, Дмитрий заметил троих, а местные перешагивали их или пропускали перед собой как нечто само собой разумеющееся. Двигались ежи проворно, так что рассмотреть внимательнее не получалось, но на третьем убедился — от привычных зверьков их отличали не только высокие лапы и странное поведение, но как будто и вид иголок, и даже морды. Чтобы рассмотреть внимательнее, пришлось бы одного подстрелить, но охота на ежей в ближайшие планы не входила, да и в отдаленные — тоже. Добыча — пулю жаль потратить.

Ближе к центру вдоль улицы начали попадаться разнообразные лавки, своим существованием подтверждавшие статус города. И обувная мастерская, и швея, и "лавка всякой всячины", как гласила вывеска, и даже готовое платье продавали, и мебельная мастерская с услугами краснодеревщика — все было, а значит, всем этим явно кто-то пользовался и Шналь не бедствовал. Да и вид ухоженных, чистых улиц говорил о том же.

На центральной площади, куда вливались четыре улицы, располагалось четыре самых важных здания: по левую руку от Косорукова оказался трехэтажный, крашенный в нежно-розовый цвет "Имперский банк", построенный в классическом стиле, справа — "Мамонтова горка. Трактиръ", тоже в три этажа, но попроще и массивнее, этакая грубая серая коробка с верандой под дощатой крышей, на которой стояло несколько простых деревянных скамей, сейчас пустующих.

На противоположном конце площади справа белела небольшая, но очень аккуратная и симпатичная церковь, окруженная ухоженным палисадником, — та самая, которую было видно от въезда в город, а слева — еще одно трехэтажное здание в стиле привычного и родного павлоградскому глазу классицизма, только мрачновато-сизое. На двери блестела медью небольшая табличка с надписью "Городская управа". А чуть дальше, в конце короткого тупика между церковью и управой, торчало очень высокое и широкое, крашенное в веселый зеленый цвет строение, больше всего напоминающее обыкновенный амбар, очень неуместный на этой живописной площади.