Книга Теория механизмов и души, страница 92 – Дарья Кузнецова

В общем, долго разговаривала почти сама с собой, жалуясь на жизнь, и в конце концов с удивлением поняла, что скопившееся напряжение частью отпустило и дышать стало легче. Даже откуда-то взялась решимость и понимание, что я со всем справлюсь, и это издалека так страшно, а вблизи... человек ко всему привыкает. Вот и я -- или помру, или привыкну.

Как и большинству живущих, всерьёз поверить в собственную скорую смерть было трудно. Не знаю уж, насколько достойна доверия моя интуиция, но на сей счёт она скромно помалкивала и "концом всего" не грозила.

Закончив текущие дела ко второму часу ночи, я уже со спокойным сердцем отправилась спать. Дёргаться осталось недолго, послезавтра утром стартует экспедиция, и там обратного пути уже не будет.

Собственная беспомощность всегда неприятна, но сейчас это чувство оказалось настолько плотным и концентрированным, что начало душить. Не получалось напрячь ни одну мышцу, будто их не было вовсе, и даже вдохи, кажется, кто-то делал за меня.

Окружающий мир ощущался где-то рядом, отделённый опущенными веками, разливающимся по коже онемением и гулом в ушах. Только запах оставался отчётливым, но это совсем не радовало: химический, резкий, холодный, сладковато-кислый, мучительно-липкий, он пронизывал всё вокруг, заползал под кожу, пропитывал до самых костей и ещё больше отравлял существование. Хотелось помыться, заткнуть нос, задержать дыхание... да хоть совсем задохнуться, лишь бы не слышать этой вони!

Через темноту, гул и вату в ушах доносились размытые голоса. Различить их количество не получалось, но в некоторых отчётливо звучало что-то знакомое, враждебное -- то, что делало ощущение собственной беспомощности непереносимым, повергало в отчаянье.

К отчаянью примешивался страх, так же сладко и резко пахнущий чем-то химическим. Страх осознания неотвратимой катастрофы, которой совсем нечего противопоставить, с которой бесполезно бороться и которой невозможно сопротивляться. Я слышал, чувствовал, но не мог ничего сделать, не мог даже запомнить лиц, чтобы потом являться собственным убийцам в кошмарах. А что меня убьют, сомнений не вызывало.

Отчаянье мешалось с бессильной злостью, и приходилось только ждать развязки. Которая, впрочем, не заставила себя ждать. Боль прошила голову от виска к виску, но мне не оставили даже возможности закричать, махом отрубив все внешние ощущения.

Расплывающееся мутнеющее сознание отчаянно цеплялось за жизнь, за малейшие обрывки, за воспоминания об ощущениях, и в конце концов -- за боль, которая единственная никуда не пропала.

Боль оказалась якорем, центром кристаллизации рассудка, не позволяющим тому расплыться в однородную аморфную массу. Да, разум мутнел, от него отслаивались какие-то обрывки и растворялись в темноте. Но пока жила и ощущалась эта боль -- не привязанная к телу, отдельная, объёмная, самая реальная из всего существующего сейчас -- он тоже жил.

А потом боли не стало, и вместе с ней не стало меня.

Очнулась с ощущением, будто это не я проснулась, а темнота брезгливо отторгла инородный предмет, выплюнула меня в реальный мир. В теле ощущалась неприятная слабость, а в горле ощутимо саднило; кажется, я всё-таки кричала во сне. Несколько мгновений потратив на то, чтобы осознать себя собой, я села и принялась выпутываться из одеяла, которое коконом успела намотать на себя за время сна.