Книга Божественный яд, страница 133 – Дарья Кузнецова

— Помолчи, — попросил тот. Глубоко вздохнул, прикрыл глаза, потёр виски, пытаясь сдержать рвущееся с языка ругательство. Пара глубоких вдохов с медленными выдохами привычно помогли, он открыл глаза и уставился на подчинённую: — Что?

— Сломана печать в лаборатории, пропала часть зелья неизвестного назначения, которое изготовил Маран Чёрный Меч. Предваряя следующий вопрос, сам он тоже пропал, в комнате пусто, я только что оттуда.

— Да какого… Что тут вообще происходит?!

***

Жизнь может сломаться по-разному. Иногда момент, разделивший её на «до» и «после» очевиден, иногда…

Кутум раз за разом задавался вопросом, когда, как это началось, мог ли он что-то сделать, как-то повлиять, изменить? И каждый раз с обречённой ясностью понимал: нет, не мог. Когда он понял, что сходит с ума, предпринимать что-то стало поздно. Поначалу Она не позволяла об этом даже задуматься, всё казалось естественным и правильным, он до самого конца не отдавал себе отчёта в том, что творил.

Поначалу просто были эмоции, неотделимые от собственных. Ревность к окружению Эрмы, желание не допустить к ней никого больше, оградить от всех — её, нежную, смешливую, изящную, умную… Она ведь сразу ему понравилась. Ещё до всего, с первого взгляда, в Транте. Потом был перелёт, потом он понял, что влюбился… Но даже теперь не понимал, в какой момент это чувство превратилось в одержимость.

Она заговорила с ним совсем недавно. Когда было уже поздно. Когда от яда, приготовленного для ненавистного пришельца из прошлого, умерла та, кого он любил. От его собственной руки, как бы ни хотелось переложить вину на другого.

Она издевалась. Насмешничала. Злорадствовала. В красках расписывала мучения Эрмы. И он никак не мог её заткнуть, желал смерти и тех мучений, потому что мечтал, чтобы она наконец замолчала. В тот момент, потерянный и оглушённый, он не сознавал, что происходит, и готов был отдать всё, лишь бы этот голос в голове наконец стих. Поэтому снотворное от целителя он принял с облегчением и благодарностью. Да он бы и яд принял не задумываясь, если бы кто-то его предложил. Лишь бы всё закончилось.

Наутро вчерашние события казались подёрнутыми дымкой, и голос в голове молчал, осталась только опустошённость, на дне которой плескался сдавленный, глухой ужас от осознания содеянного. И робкая надежда, что всего этого не было, что оно — плод воображения.

Когда его пришли допрашивать, он хотел всё рассказать, объяснить, попросить помощи…

Не смог. Не позволили. И только во время допроса он запоздало осознал, насколько уже поздно сопротивляться. Насколько проросло в него это, чем бы оно ни было. А оно было!

Кутум не понимал, что с ним происходило, но чужая воля была именно волей, а не продуктом бреда. Чем-то опасным, чуждым и очень сильным. Не потому, что управляло им и заставляло совершать действия, которых не совершил бы он сам, а потому, что этого никто не замечал. Ни лекари душ, ни охрана, приставленная Сулусом, который явно беспокоился о друге. Не он — Она как-то отводила им глаза.

Наверное, осознание этого должно было вызвать ужас и окончательно уничтожить его. Она именно на это рассчитывала, убив Эрму: на то, что смерть возлюбленной от его рук сломает, окончательно отдаст его во власть новой хозяйки.