Книга Коммуналка, страница 7 – Валерий Шарапов

Спустя минуту на кухню торопливо вошла Варя. Она выглядела растерянной и напряженной. Окинув пугливым взглядом замерших соседей, она подошла к плите и принялась переставлять чугунки, пытаясь разобраться, где здесь общая утварь, а где чужие, неприкосновенные кастрюли.

Никитин тяжело поднялся, чиркнул спичкой, прикуривая помятую папиросу, и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор.

Там царил полумрак. Аркадий сделал несколько шагов по скрипучему паркету в сторону своей комнаты и вдруг остановился.

Возле их двери замерла Клавдия. Увидев Никитина, она резко отдернула руку от ручки. На ее лице, обычно непроницаемом, мелькнул испуг. Тяжелый, проницательный взгляд бывшего следователя безошибочно выхватил нюанс: Клавдия не просто стояла рядом с дверью его комнаты. Он был почти уверен в том, что она только что вышла оттуда, и в ту самую секунду, когда Никитин появился в коридоре, успела бесшумно прикрыть за собой дверь.

Октябрьское солнце мягко прогревало широкую аллею, выстланную палыми, влажными листьями. В воздухе плыл тот особенный, терпкий запах увядания и дыма от сжигаемой листвы, который бывает в Москве только короткой порой бабьего лета.

Аркадий и Варя шли не спеша. Машенька, смешно переваливаясь в своих осенних ботиночках, топала впереди, то и дело нагибаясь за особенно ярким кленовым листом или блестящим желудем. Здесь, на воле, вдали от душных, пропахших жиром стен сорок третьей квартиры, дышалось удивительно легко. Но напряжение, которое они почувствовали сразу после заселения, так и не отпускало.

Никитин шел, засунув руки глубоко в карманы куцего пиджака. Он щурился на солнце, но взгляд его оставался тяжелым, отсутствующим. Варя, поправив на плечах шаль, с тревогой покосилась на мужа.

— Знаешь, Аркаша, меня эта Клавдия пугает, — тихо сказала она, следя глазами за дочерью. — Помнишь, как она на меня смотрела на кухне… словно ножом буравила. Я в этих кастрюлях начала разбираться, а она стоит за спиной, сопит, молчит. И все трет эту плиту, трет. У нее глаза какие-то… неживые. Как у рыбы сушеной.

Никитин достал папиросу, чиркнул спичкой.

— Клавдия Шмырева? Да, кость сухая, — задумчиво хмыкнул он, выпуская дым. — В таких коммуналках всегда одна такая заводится, ее и назначают старшей. Хозяйка Медной горы местного разлива. Чуть что не так — сживет со свету. А ты видела, как этот пижон, Валик, на Коркина смотрел?

— Видела, — Варя зябко передернула плечами. — Исподлобья, как побитый, но укусить готовый. А Коркин… тяжелый он мужик. Когда заорал на кухне, у меня от его голоса аж мурашки по коже. И Петька этот, Зинкин мальчонка, сразу за подол матери спрятался, словно этот Коркин уже его бил когда-то. Жизнь там у них, конечно… не приведи господь.

Они помолчали. Машенька с радостным визгом бросила в лужу охапку собранных листьев, и Варя торопливо шагнула к ней, чтобы оттащить от воды.

— А старуха эта, Капитолина Эдуардовна? — спросила она, вытирая дочке руки платком. — Сидит, как изваяние. Только мундштук в руке сверкает. И ведь ни с кем не здоровается даже. Барыня. А Сима эта… серая мышь. Я, когда в коридор выходила, чуть на нее не налетела. Стоит в темноте, затаившись, дышит тихо-тихо… Аркаша, ну и местечко нам досталось. Как в террариум попали. Никто никому в глаза не смотрит.