Книга Тебе никто не поверит, страница 52 – Майарана Мистеру

— В нижний город, Дорд. К очистительным купальням. Быстро, но старайся не привлекать внимание.

— Понял вас, госпожа.

Повелитель Бездны забрался в мою повозку, пригнув голову под низкой притолокой, и уселся напротив, заняв собой, кажется, половину всего пространства внутри. От него ощутимо тянуло холодом. Сухим грозовым запахом, который я уже успела запомнить.

Я забилась в дальний угол сиденья и стала смотреть в окно.

Город было не узнать.

Вечерние улицы, обычно к этому часу сонные и полупустые, гудели растревоженным ульем. Повсюду горели окна. Люди стояли на порогах, кучками собирались на перекрёстках, задирали головы к небу и размахивали руками. Где-то надрывно, не в положенный час, бил храмовый колокол. Ему вразнобой отвечали колокола поменьше, по всему городу, вразброс, будто перекликалась насмерть перепуганная стая птиц.

Мимо нас, грохоча сапогами, пробежал патруль городской стражи. Потом второй. У поворота на Свечную улицу наперерез толпе протискивались двое в серых плащах храмовых дознавателей, и люди торпливо расступались перед ними.

— Любопытно, — произнёс мой спутник, лениво наблюдая за этой суетой из-под капюшона. — Сколько шума из-за одной приоткрытой двери.

— Эту дверь четыреста лет рисовали на фресках Страшного суда, — сухо сказала я. — Молчите.

— Как прикажете, госпожа.

В его исполнении слово «госпожа» звучало как издёвка чистейшей воды. Сайс произносил его совсем иначе.

Повозка свернула на Мельничную, и я снова прильнула к окну. На ступенях хлебной лавки сидела старуха и мелко, безостановочно творила охранный знак Истока. Рядом двое мастеровых спорили, тыча пальцами в сторону реки. Молодая мать тащила за руку упирающегося сына, а тот выворачивал шею назад и восторженно таращился на небо, будто ждал продолжения представления.

Город пропитался страхом. Я на всю жизнь запомнила этот запах. Так пахла площадь в утро моей казни, когда толпа ещё не решила, бояться ей или ликовать. Пот, лампадное масло и чужое горячее дыхание.

Только сегодня весь этот страх работал на меня. Перепуганному городу не было никакого дела до одинокой повозки, неторопливо катившей в нижний квартал. Стража рыла у реки, пытаясь понять, что произошло. Дознаватели допрашивали очевидцев на набережной. А сама причина этого хаоса тем временем дремала в моей повозке, вытянув длинные ноги и сложив бледные руки на груди, и покачивалась в такт колёсам так безмятежно, словно возвращалось домой с долгой ярмарки.

Впрочем, дремал ли он. Проверять я не рискнула.

До купален мы добрались длинной дорогой, в обход двух перекрытых улиц. Знакомый неприметный фасад в глубине тихого переулка, тяжёлая дубовая дверь, начищенное бронзовое кольцо. Я велела Дорду встать за углом и ждать.

— Идёмте. И помалкивайте.

— Я нем, как моя темница.

У самой двери он вдруг качнулся. Коротко, тяжело повело плечом, и его ладонь глухо ударилась о дверной косяк. Я машинально подставила руку. Пальцы легли на чёрный рукав и тут же онемели от холода, будто я схватилась за железную ограду в лютый мороз.

— Не стоит, — процедил он.

— Стоит. Если вы рухнете на пороге, прятать вас станет заметно труднее.

Он посмотрел на меня сверху вниз долгим нечитаемым взглядом. Ладонь с косяка убрал. Выпрямился.

Гордый. Истока свет, он ещё и гордый. Этого мне для полного счастья и не хватало.