— Представляю себе, – с отвращением замечаю я. – Наверняка аж до Швейцарии добралась, чтобы изучить эти веяния.
— Как знать, – пожимает плечами мама. – Скоро увидим. Ты ведь придешь на премьеру, Бриджида?
— Ну уж нет.
— Конечно, придешь. Ты просто обязана прийти.
И вот я сижу в парке на какой-то вилле, по воле случая превратившейся в театральные подмостки. Не знаю как, но тетя умудрилась пристроить свой спектакль на фестиваль и в кои-то веки собрать приличное количество зрителей, так что родня и ученики почти незаметны на общем фоне.
Спектакль называется «Курьер царя. Микела Строгофф[16]». Программка гласит (на этот раз у нее даже есть настоящая программка, а не жалкий листочек, напечатанный в копицентре у подруги), что спектакль представляет собой драму в пяти актах по мотивам произведений Жюля Верна и Адольфа д’Эннери, а главные герои представлены актерами противоположного пола (знаете, типа, Отелло – это она, а не он, и все в таком духе). Помимо прочего, тетя изрядно сократила сюжет и изменила время и место действия. Итак, тетя – Микела, посыльная царя, а ее друг и ученик Эмидио играет Надио, хрупкого симпатичного юношу, который отправился к татарскому хану на поиски пленного отца. Файзал, новый тетушкин возлюбленный, изображает глас народа и что-то бубнит практически не замолкая. Вот только бубнит он на своем африканском языке, а субтитров не предусмотрено. Впрочем, это не так уж и важно, все равно ничего не слышно, ведь, произнося текст, Файзал одновременно играет на многочисленных ударных инструментах.
История разворачивается со скоростью паровоза, что, как я полагаю, вполне естественно, когда ты упихал пять актов в один. Пока я пытаюсь разобраться, действительно ли Микела потеряла зрение или только разыгрывает из себя слепую, мой телефон, поставленный на вибрацию, внезапно дергается. Пользуясь тем, что сижу у самого прохода (старый трюк, который я усвоила с того самого дня, как посетила первый тетин спектакль), я тихонько достаю телефон и едва не падаю с кресла, увидев отправителя. Дамиано Галанти. Каким-то образом его номер сохранился в записной книжке моего телефона. «Проверь почту», – пишет он.
Еще чего. И не подумаю. Кто станет проверять почту во время спектакля?
Через тридцать секунд я сдаюсь и открываю письмо.
Дорогая Бриджида. Пора нам перейти на «ты», как думаешь? Мы оба сопротивлялись этому, как могли, но мне было бы сложно обращаться к тебе сейчас на «вы», ведь это письмо – своего рода признание в любви.
Постарайся не воспринимать эти слова сразу в штыки и послушай, что я хочу тебе сказать.
Все это время я очень много думал о тебе. «Очень много» означает каждый день и по несколько раз. Думать о тебе – все равно что пытаться собрать кубик Рубика. Только сложишь одну сторону, как на другой тут же все перепутывается.
Наконец я пришел к заключению, что если бы ты была со мной, а именно этого я так страстно желал, то моя жизнь оказалась бы совершенно разрушена. Ведь именно так случилось после моей женитьбы на Роберте. Впрочем, я был очень молод и влюблен, но все-таки это была не настоящая любовь. Ущерб оказался не так уж велик, но я научился не доверять женщинам, которые нравятся мне слишком сильно.
А ты мне понравилась сразу же. Но ты постоянно мне лгала. Я знаю, что ты сказала неправду насчет Роберты и что Родольфо пробыл с тобой намного дольше. Знаю, что ты разбила мою лампу (надо сказать, после реставрации она утратила всякую ценность, но, конечно, по-прежнему очень красива). Знаю, что ты позволила какому-то ненормальному французу на коляске разнести половину моей квартиры.
Ты предала доверие, которое я оказал тебе, оставляя квартиру, ты закрутила роман (насколько мне известно, уже завершившийся) с моим другом, которого я люблю как брата, хоть он и идиот.
Кстати говоря, я не просто так отправил тебя в квартиру, когда он показывал ее Альберике. Мне очень хотелось, чтобы ты узнала, что он несвободен.
Я думал о тебе, с нетерпением ожидая, когда же избавлюсь от этих мыслей. Меж тем моя работа в Таллине затянулась из-за всяких бюрократических проволочек, а вместе с ней затянулись и отношения с Дашей – у меня не было никакого повода с ней расстаться.
А потом случилось вот что. Пару дней назад, выходя из отеля, я обнаружил, что меня поджидает Фьямма Фавилли. Она стояла прямо посреди площади, вся в белом, точно героиня чеховской пьесы. Она ринулась мне навстречу и сказала, что ей нужно срочно поговорить со мной, что это вопрос жизни и смерти.
Я сильно спешил, а кроме того, не испытывал ни малейшей симпатии к человеку, который разнес мне полквартиры. Но, к сожалению, я знал, что она твоя тетя, и поэтому отправился с ней в кафе, где она принялась поглощать эстонские крингели и рассказала мне все, что случилось с тобой с того самого момента, как ты услышала мяуканье Пабло за дверью моей спальни, и до рокового вечера пятницы.
