Книга Коннемара, страница 153 – Николя Матье

Команда отодвигала необходимость принимать сложные решения, защищала от связанных с возрастом разочарований. После двух часов, проведенных у ложа матери, его безудержно тянуло выйти на лед. Там он мог забыть обо всем и кататься до полного изнеможения. После тренировки, сидя голышом в раздевалке, он рассматривал себя в зеркале: член свисает меж мощных бедер, плечи широченные, побаливают, волосы влажные от пота, живот вздымается от частого дыхания, и так четко проступают мышцы, от шеи и пресса до самых икр. Он чувствовал в себе столько жизненной силы, столько энергии, что она буквально просачивалась сквозь кожу, так что щеки алели, а тело дышало жаром. Он ежедневно изнурял себя по два часа, но, проснувшись назавтра, ощущал, что сила все еще пребывает в нем, возрожденная, будто неиссякаемая. И он отказывался верить телу матери, к которому уже боялся прикоснуться. Хоккей был его защитой от старости, игра отменяла смерть. Порой ему случалось проснуться в слезах и уже не заснуть до утра.

По прошествии трех недель ее угасание ускорилось. Сильви бодрствовала не больше двух часов в неделю. А вскоре больше не могла открыть ни рта, ни глаз. Под конец она лишь поднимала два пальца, мол, я слышу, но уже понятия не имела, кто рядом с ней. И вот как-то вечером Кристоф поцеловал ее в лоб в последний раз. От ее почти остывшей кожи исходил химический запах, а влажностью она напоминала слизня. Сильви умерла через несколько часов. И первое, что он испытал, было чувство облегчения.

Когда он поехал встретить брата на вокзале накануне похорон, тот сразу очертил границы:

— Отвези меня в гостиницу. Я сам устроюсь.

— Отец сделал эльзасскую запеканку. И твоя комната готова.

— Я перекусил в поезде.

Но Жюльен все же уступил. Подойдя к их большому дому, он внимательно осмотрел его, такой солидный в ночной тьме и все еще наполненный присутствием матери, которому отныне суждено лишь меркнуть.

— Ну прям Версаль, – сказал он, заметив, что свет горит в трех окнах.

— Он и наверху отопление включил, – отметил Кристоф.

— Надо же.

Внутри братьев встретил окутавший весь первый этаж аппетитный аромат запеканки – аромат терпения, приложенных усилий, своего рода оправдание.

Жюльен бросил сумку в коридоре, но куртки не снял, и братья прошли в кухню, где их поджидал отец, на своем привычном месте, с очками-половинками на носу, погруженный в решение судоку. Сидел он в фартуке. Стол был накрыт со всей тщательностью. По такому случаю был даже задействован праздничный сервиз. Неоновая лампа над раковиной разливала по кухне резкий безжалостный свет.

Увидев старшего сына, Жерар воскликнул: «А!» – и немного неуклюже поднялся из-за стола. Кристоф отметил, что отец приоделся: сегодня на нем были брюки, а не всегдашние спортивки с растянутыми коленками, еле державшиеся на бедрах. Но на строгие ботинки он не решился, и тапочки придавали ему трогательности. Когда Жюльен видел его в последний раз, восемь лет назад, отец был мужчиной в полном расцвете – куча дел, работа, заботы о барыше, о своих сотрудниках. Его достали разные проблемы – это читалось в напряжении мышц и плеч, в жестких чертах лица, в его взгляде, когда ты доставлял ему очередную неприятность, с которой предстояло разобраться. Но сейчас, выйдя на пенсию, с недавних пор став вдовцом, и, очевидно, обреченный доживать свой век практически в одиночестве, Жерар будто бы сдался. Словно другой человек – в тапочках и фартуке, накрывший стол и не возражавший против ужина не по расписанию. Со старшим сыном они чмокнулись, не касаясь друг друга, после чего отец предложил выпить по стаканчику. Жюльен, однако, возразил, мол, уже поздно.