Книга Прелестная наездница, страница 40 – Валери Боумен

— Он кое о чем сказал, а я, к стыду своему, совсем забыл.

Ложка леди Теодоры замерла на полпути ко рту.

— О чем же, милорд?

— Что несколько лет назад вы остались без матери.

Взгляд леди Теодоры упал на ложку, она поднесла ее к губам, проглотила содержимое и только потом произнесла:

— Да.

Да что ж это такое? Та юная леди, которая так запросто обменивалась с ним едкими замечаниями, теперь дает ему односложные ответы. Может, дело в настойке опиума? Или она просто поняла свои ошибки и решила вести себя так, как подобает молодой леди? Но что еще важнее — почему ему самому не хватает той девушки, с которой он обменивался колкостями?

— Простите, я, наверное, лезу не в свое дело. Должно быть, для вас это была тяжелая утрата. Сколько вам тогда было лет?

— Восемнадцать. — Теодора положила ложку и невидящим взглядом уставилась куда-то вдаль. — Это был худший период в моей жизни.

— Не сомневаюсь, — негромко произнес Эван. — Она долго болела?

— Да, многие месяцы. А я не отходила от ее постели ни днем ни ночью.

Брови Эвана сошлись на переносице. До этого момента он и представить себе не мог леди Теодору в качестве круглосуточной сиделки, готовой броситься на помощь по первому зову, но, наблюдая за ее лицом, без тени сомнения знал, что она говорит чистую правду.

— И как скоро после ее смерти ваш отец продал лошадей? — решился спросить Эван.

Взгляд леди Теодоры полыхнул яростью, и на секунду он подумал, что не следовало затрагивать столь чувствительную тему.

— Их продали еще до того, как моя мать испустила дух, — проговорила Теодора неестественно высоким голосом, в котором явно звучали нотки гнева. — Я об этом не знала, потому что давно не появлялась в конюшне: часы моей матери были сочтены, и мне не хотелось оставлять ее одну. Лошадь была для моей матери всем на свете, как Алабастер — для меня.

Эван тяжко вздохнул и заметил с легким оттенком вины:

— Так вот почему Алабастер так важен для вас.

Теодора кивнула, и в глазах ее блеснули слезы.

— Я потеряла две самых близких души в этом мире: маму и моего коня. — Она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Но у меня все же оставалась надежда вернуть обратно хотя бы коня.

Эвану показалось, что его ударили под ложечку, но он все же увидел, что Мэгги опять оторвалась от своего шитья, и по щекам ее текут слезы. Едва заметив его взгляд, камеристка торопливо вытерла мокрые щеки и снова склонилась над рукоделием.

В первый раз за все время знакомства с леди Теодорой Эван чувствовал себя настоящей задницей, той самой, которой она назвала его в день их первой встречи. Он даже не спросил ее о причине, по которой она так сильно хотела получить Алабастера: просто решил, что капризная девица желает получить назад игрушку, которая когда-то принадлежала ей. Однако Алабастер, оказывается, был для нее не игрушкой, а членом семьи.

Они закончили трапезу за легкой светской беседой и обменом любезностями. Но в этот вечер Эван выходил из комнаты леди Теодоры с тяжелым сердцем. Он решил, что она самовлюбленная эгоистка, но правда заключалась в том, что многие месяцы ее юности были потрачены на уход за умирающей матерью. А это уж никак не эгоизм. Здесь он ошибся в оценке характера леди Теодоры. В чем еще он ошибся?