Книга В тебе моя жизнь..., страница 7 – Марина Струк

Марину такой расклад как нельзя устраивал. Она попала в одну коляску с папенькой и самой младшей из сестер Ольховских, что давало ей прекрасную возможность совершить путешествие в полном молчании в свое удовольствие: папенька всегда старался дремать на протяжении всего пути, а восьмилетняя Оленька также обожала читать, как и сама Марина, и старалась любое свободное время посвятить чтению. Вот и сейчас они задорно переглянулись, когда Агнешка положила на одно из сидений целую стопку книг.

— Смотрите, испортите себе такие прекрасные глазоньки, — добродушно проворчал Александр Васильевич Ольховский, поудобнее устраиваясь на сидении напротив дочерей. — Уж лучше бы подремали всласть, особенно ты, Мариша. В Петербурге тебе такой возможности не представится: Анна Степановна не пропустит ни один бал сезона.

— Ах, папенька, думаю, время для сна я в столице найду, а вот для чтения…, — улыбнулась отцу Марина.

— Как знаешь, душа моя, — с этими словами Ольховский закрыл глаза, чтобы открыть их только на время стоянки на ближайшей станции.

Прозвучал окрик Гришки, их старшего конюха, и коляски с подводами тронулись в путь. Путешествие предстояло нескорым, потому как ехали на «долгих»^[6] — Анна Степановна хотела показать своей старой родственнице, что хоть Ольховские и живут скромно, но лошадей породистых имеют в своих конюшнях. Марину это тоже, как неудивительно, устраивало. Будь ее воля, она максимально долго отсрочила свой приезд в Петербург, ведь он означал конец ее прежней жизни.

С самого начала решения поехать в столицу все пошло наперекосяк: сборы, само путешествие. Анну Степановну жутко раздражали местные постоялые дворы, и она срывалась на первом же, кто попадался ей под руку. Кроме этого, у одной из колясок сломалась рессора, и это обстоятельство задержало их в дороге еще на два дня. Марине чудился во всем происходящем некий тайный смысл, словно сама судьба препятствует их приезду в Петербург, словно что-то нехорошее ждет ее там.

«Верно, Загорский все же вернется в столицу, будто назло мне», — думала она. Ее мысли все время крутились вокруг князя, да и как же иначе, ведь среди множества книг, положенной заботливой няней ей в путешествие неожиданно нашелся ее старый альбом, который, как она прекрасно помнила, Марина хранила в сундуке под ворохом нижних юбок и кринолинов. Анна Степановна поклялась тогда дочери, что непременно уничтожит его, вот девушка и скрывала его от всех. Изредка бывало, когда на Марину накатывала какая-то странная тоска, она запиралась в комнате и доставала из своего тайника это свое драгоценное сокровище — девичий альбом, открывала ту самую заветную страницу и долго смотрела на нее.

Вот и сейчас, в пути, альбом постоянно манил Марину заглянуть внутрь него. Он лежал сразу под английским романом на сидении между ней и сестрой, и его яркая обложка так и приковывала взгляд. Неожиданно, поддавшись порыву, Марина покорно открыла его и посмотрела на ту самую страницу, где некая рука когда-то начертала строчки Байрона и нарисовала тонким черным грифелем собственный профиль. Как часто она любовалась им на балах воочию! Как часто с волнением ловила звук его голоса или тихий смех!

«Ты из смертных, и ты не лукава,

Ты из женщин, но им не чета...»