Книга В тебе моя жизнь..., страница 574 – Марина Струк

— Милая моя, — улыбнулся он и прижал ее ладонь к губам. — Мой ангел, я так тебя люблю!

— Где ты был, Анатоль? Что произошло? — пытала его жена, а он только улыбнулся ей в ответ безмятежно и снова откинулся на подушки, пиная попутно под зад ступней своего комердина в шутку, смешную сейчас только ему одному.

— Я ужинал в трактире, мой ангел, и слегка перебрал. Не казните меня за это, не надо, дорогая, — его глаза стали снова закрываться, он широко зевнул, и Марина поняла, что он засыпает. Она слегка встряхнула его за ворот рубахи, чтобы он посмотрел на нее.

— Что вы решили? Что решили? Был ли вызов?

— Вызов? — удивленно переспросил ее Анатоль, а потом вспомнил, о чем она ведет речь, и опять улыбнулся ей, гладя ее по щеке. — Успокойтесь, моя дорогая, я стреляться не намерен.

Марина облегченно вздохнула и отпустила его рубаху, позволяя мужу вернуться на подушки, что тот и сделал, прошептав при этом едва слышно: «По крайней мере, нынче убежден в том!». Она не стала более вслушиваться в его пьяную, бессвязную речь и, слегка улыбнувшись Федору, что стягивал с барина второй сапог, вышла из спальни супруга.

За завтраком Марина была одна — Анатоль еще не проснулся, а Катиш сказалась больной и отказалась наотрез покидать свою комнату, заперев дверь изнутри и не допуская к себе даже собственную горничную. Марина послушала немного под дверью, как та ходит по комнате, что-то бормочет неразборчиво, плачет то во весь голос, то тихо. Но требовать, чтобы Катиш открыла дверь, она не стала, предоставив эту прерогативу своему супругу. Ей казалось, что ныне золовке лучше побыть наедине с собственными мыслями, и даже на благо той, что Анатоль так загулял прошлой ночью.

Какое-то странное спокойствие вдруг снизошло на Марину в это время. Она вспомнила слова Анатоля, что он не будет стреляться в фон Шелем и мысленно благодарила Господа, что тот вразумил ее супруга. Но ее благодушие исчезло без следа к вечеру, когда в их дом прибыли Арсеньев и Сергей. Анатоль заперся с ними в кабинете, откуда по истечении некоторого времени стали доноситься возбужденные громкие голоса.

— Démence! C'est de la démence!^[527] — горячился Арсеньев. — Нет, я решительно отказываюсь ….

Далее он понизил голос, и до Марины, напряженно прислушивающейся к голосам в кабинете в своей комнате, не донеслось более ни звука. Она нервно сжимала руки, борясь с огромным желанием подослать к дверям горничную, чтобы разузнать, что происходит там, внутри кабинета, что замышляют господа.

— … обстоятельства дела…, — донеслось до нее снова. Этот громкий голос уже принадлежал Сергею. — Без этого никак! Ты обязан…

Вскоре приоткрылась дверь кабинета. Посланный лакей, минуя комнаты барыни, шепнул ей, что зовут барышню. Даже не зовут, а требуют, ибо барин пригрозил, что силком приведет ее в случае отказа. Но на Катиш угроза не подействовала — она передала, что испытывает страшнейший приступ мигрени, сожалеет весьма, но из комнаты не выйдет. Это вывело Анатоля из себя. Марина видела через распахнутые створки дверей, как он пронесся мимо ее половины к спальне Катиш и забарабанил в дверь кулаком, так и сыпля угрозами в адрес сестры. Она поспешила подойти к мужу и положить ему руку на плечо.

— Дорогой, успокойтесь, дорогой мой! В доме люди, — а потом тихо добавила. — Я сама переговорю с ней. Женщина скорее откроется женщине, чем разъяренному мужчине.