Книга В тебе моя жизнь..., страница 567 – Марина Струк

— А господин офицер не сказал, по какому вопросу он желает поговорить с барином?

— Сказал, по сугубо личному. Что барину лучше принять его, — ответил дворецкий, почти трясясь от волнения. Он видел, как яростно Анатоль сжимает и разжимает столовый нож в ладони, как дергается веко его правого глаза.

— Вон! Вон и еще раз вон! — отрывисто бросил он, и дворецкий поспешил убраться вон из столовой, где ясно чувствовала надвигающаяся ссора.

— Ты не можешь выгнать его, Анатоль! — вдруг вскинулась Катиш, отставив чашку в сторону. — Ты должен выслушать его.

— Неужели? — поднял одну бровь Анатоль и вдруг потянулся за булкой, хотя уже закончил завтрак, принялся намазывать на нее джем. — Я должен?

— Он прибыл сюда по личному вопросу, и я настаиваю на том, чтобы ты его выслушал, — не унималась Катиш. Марина же сидела молча, наблюдая за тем, как медленно разрастается ярость в супруге. Неужели Катиш не понимает, что брат доведен до точки, и ей следует оставить его на время в покое, не давить на него? Признаться по правде, Марина видела Анатоля в такой ярости всего один раз — когда он был так предательски спокоен и тих — в их первую брачную ночь. И сейчас ей стало страшно от того, что может произойти сейчас здесь, страшно так, что затряслись руки, но она нашла в себе силы остаться. Ведь уйди она сейчас, в столовую не зайдет никто из слуг, что бы тут ни происходило.

— Быть может, вам следует обсудить этот вопрос позднее? — мягко, стараясь не выдать голосом свою дрожь, предложила Марина, но Анатоль оборвал ее, откусывая большой кусок булки.

— Нет уж, мы выясним это здесь и сейчас, — проговорил он с набитым ртом, и Марина поняла, что дело совсем плохо, раз уж он пренебрег манерами и собственным воспитанием. — Раз и навсегда мы решим. Никогда! Никогда! Не сметь даже говорить об этом со мной более! — проревел он, когда прожевал кусок булки. — Ты никогда не станешь его женой! Никогда!

— Я уже стала ею, — вдруг запальчиво выкрикнула Катиш, и Марина помертвела от ужаса.

О Боже! Боже! Боже! Сделай так, чтобы ничего этого не было! Чтобы Катиш не произносила этих слов, а Анатоль не слышал их.

Но Господь был глух к ее мольбам. И эти слова были все же произнесены, судя по тому, как яростно прищурил глаза Анатоль, как побледнела Катиш, заметив в них неприкрытый ничем бешеный гнев.

— Поистине это становится дурным тоном в нашей семье, — медленно проговорил Анатоль таким тоном, что у женщин кровь застыла в жилах. — Будто зараза распространяется в воздухе. Не иначе. Это болезнь такая? Сначала вы, мадам, затем ваша сестра. Теперь вот Катерина Михайловна утверждает, что венчалась с этим… этим… даже слово допустимое при моих глубокоуважаемых дамах не могу подобрать! Где и когда, моя милая, ты пошла под венец?

Слова были сказаны предательски вкрадчивым и спокойным тоном, но они хлестали, будто кнут сидевших за столом. Катиш несмело подняла глаза на брата, едва сдерживая рыдание, что так и норовило сорваться с губ.

— Я пока не венчана с ним.

— Тогда что означают ваши слова, сударыня? — Марина вздрогнула от той жуткой улыбки, в которую раздвинулись губы Анатоля, а Катиш вдруг разрыдалась, закрывая лицо руками, испугавшись реакции брата, впервые осознав, что натворила. Они ничего не произнесла в ответ, и Анатоль, безуспешно пытаясь дождаться его отвел взгляд от сестры. А потом вдруг резко, перепугав до смерти Марину, со всего размаху всадил нож, что держал в руке в столешницу. Разумеется, он не смог вонзить его глубоко — нож был столовый, с закругленным концом лезвия, но по тому, как порвалась скатерть и по выбоине в дереве, видневшейся в прореху, Марина поняла, что удар была довольно силен.