Книга На сердце без тебя метель..., страница 152 – Марина Струк

Она достала из рукава тонкий батистовый платок и аккуратно промокнула глаза, предварительно извинившись перед своим собеседником, внимательно за ней наблюдавшим.

— Ах, коли вы полагаете меня бессердечной по отношению к собственной дочери, то смею вас заверить — будь моя воля, я бы никогда… никогда! — теперь мадам Вдовина казалась такой возмущенной, а сама при этом с трудом сдерживалась, чтобы не взглянуть в зеркальное отражение серебряного чайника, стоявшего перед ней на столе. Не переигрывает ли она? Граф был из разряда тех зрителей, для которых нужно играть на грани реальности, чтобы те поверили и прониклись происходящим.

— Вы еще достаточно молоды, мадам, будем откровенны, — неопределенным тоном произнес Дмитриевский. — Вы еще вольны сами составить свое счастие.

— Только из расположения к вашей тетушке и из чувства благодарности за ваше гостеприимство я сделаю вид, что не слышала этих слов, — и снова Софья Петровна играла возмущение, хотя внутри у нее все так и пело от восторга. Попался! Она знала, что Пульхерия Александровна не удержится и расскажет племяннику о планах мадам Вдовиной выдать дочь замуж за их основного кредитора, по летам годящегося Лизе в отцы, если не в деды. И интуиция подсказывала ей сейчас, что она не прогадала, поставив на заинтересованность графа в этом вопросе. Особенно, когда он медленно проговорил:

— Мне кажется, я мог бы помочь вам. Согласитесь, было бы прискорбно отдавать прелесть и юность в руки старика? — но как только Софья Петровна при этих словах мысленно взлетела на небеса, Дмитриевский одним махом спустил ее на грешную землю: — Я мог бы выкупить ваши обязательства и стать вашим créancier^[184]. Ручаюсь, я не стал бы выдвигать вам подобные условия погашения долгов. И вы при этом были бы уверены, что никто не волен потребовать от вас Лизавету Петровну. И тогда все, о чем вы говорили — тихая сельская жизнь в вашем имении в компании дочери — станет не предметом ваших мечтаний, а явью…

Софье Петровне оставалось тогда, с трудом сохраняя улыбку на лице, любезно проговорить, что «его сиятельство чрезвычайно добр к ним», и что она непременно обдумает его великодушное предложение.

А потом небеса и вовсе разверзлись над головой мадам Вдовиной, когда лакей принес для нее в столовую короткую записку, прочитав которую, она не сумела сдержать эмоций. Ее внезапная бледность не укрылась от Дмитриевского.

— Что-то случилось с Лизаветой Петровной?

Софья Петровна аккуратно сложила записку и вымученно улыбнулась собеседнику.

— Я не понимаю, что происходит, — честно ответила она. — Здравие Лизаветы Петровны в полном порядке. По крайней мере, телесное.

И, внимательно наблюдая за графом, продолжила:

— Моя дочь требует, чтобы мы как можно скорее покинули Заозерное, Александр Николаевич. И настроена она весьма решительно. И, признаюсь, я весьма обеспокоена причинами столь настойчивого требования…

О, если бы Софья Петровна могла широко улыбнуться, не скрывая своего триумфа, когда веки Дмитриевского на мгновение дрогнули, а на лице промелькнула целая гамма чувств — от недоумения до растерянности. Но ей пришлось сохранить равнодушное выражение лица и тем самым не выдать, что она уловила момент, когда с Александра на миг слетела привычная маска отстраненности.