Книга Обрученные судьбой, страница 686 – Марина Струк

— Я подумала, что мне вернуться сюда предстоит. В землю эту лечь. Думала, смерть мне вещает, не иначе, — призналась она после мужу, когда они готовились ко сну в шатре, раскинутом неподалеку от деревни. Каменица, что ставилась в вотчине ныне, еще только складывалась, лишь к осени обещала встать чуть поодаль от деревни знатным панским домом в несколько комнат помимо гридницы.

Дом этот заложили совсем в другой стороне, не в той, где когда был двор боярина Северского, опасаясь теней, что могли ходить в том месте, хоть оно и было наиболее выгодным для постройки — на вершине холма, полого спускающемся к берегу Щури да к леску. Только церква встала на месте прежней. Для Божьего дома не было препон в том, люди же предпочли поставить жилища чуть поодаль даже от былой деревеньки. Смело рубили ныне избы холопы, что еще пару лет и зим назад ютились в вырытых в земле убежищах, опасаясь огня и мечей. Ныне же, когда мир установился над этими землями, можно было и более справный дом ставить. Вот и выросло за последние годы на месте былого разорения и пожарища новое поселение в десяток дымов, а в этом году и церковь достроили, возвращая вотчине прежний вид, хоть и под другим хозяином и она была ныне, и хлопы.

— Тебя хлебом не корми, дай думу себе надумать, — ласково проворчал Владислав, легко похлопав по постели подле себя, мол, ложись рядом. Катаржина покачала головой и снова выглянула на луну, что висела в темном небе над ними. Потому он вздохнул, поднялся на ноги и приблизился к ней, снова крепко захватывая ее в кольцо своих рук, уперся подбородком в ее светловолосую макушку. — Ну, доле думать о том. Доле! Помню я того старца и слова его помню, что в тот день он сказал нам. После обмана будет лад и радость. После ничего не пророчил он, кроме того. Только лад и радость… Да и как ляжешь ты в земли эти, коли суждено подле меня быть всегда? И лежать тебе в склепах под костелом, не в этой земле…

— А сыны наши? — вдруг встрепенулась Катаржина, сжимая его руки, обнимающие ее талию. Перед глазами тут же встали девятилетний Андрусь и трехлетний Михал, которого им Бог подарил аккурат в ночь перед Рождеством Христовым в 1617 году, в чем разглядел епископ знак свыше о духовной карьере для младенца вопреки скрытому недовольству матери. — Вдруг сыны наши в земли эти пойдут? Вдруг сызнова война вспыхнет, словно пожарище? Головы сложат в земле этой?

— Ты их из этих земель не увозила, Касенька, — напомнил Владислав, разворачивая ее к себе, чтобы взять ее лицо в плен своих ладоней, ласково погладить большими пальцами ее скулы. — Тебе их Бог подарил в другой стороне, запамятовала? Ты что отсюда увезла? Только землицы мешочек да образ Девы Святой. Вот завтра на рассвете тронемся в путь из этой стороны, раз ты тут такая хмурая, воротимся в Заслав да пришлем попу твоему образ тот. Вот долги и вернешь.

Он ясно видел, что не унимается никак тревога жены, потому стал целовать, желая своими горячими губами стереть следы ее. Любовью своей стереть ее из души, как и печать той тоски, что читал в глазах Каси с тех пор, как в вотчину эту приехали. И ему удалось это — через некоторое время Катаржина стала отвечать ему на поцелуи, выгибаться навстречу его рукам, ловя каждую ласку. И тогда Владислав подхватил ее на руки, отнес к постели в углу шатра, аккуратно уложил на смятые одеяла, не отрывая ни на миг губы от ее губ, накрыл своим телом, стащив с нее рубаху.