Онлайн книга «Обрученные судьбой»
|
И Ксения не стала молчать, поведала брату свою историю, скрывая, впрочем, зачем-то некоторые моменты из нее. Рассказала, что Северский, объявив ее умершей, отдал в скит на житье вечное, чтобы в черницы ее постригли да скрыли от мира за высокими стенами. — Что ж за грех-то такой? Отчего отдал? За прелюбу твою? — отводя глаза, спросил Михаил, и Ксения не стала утаивать, что ее сердце ожило тогда, на лесной дороге, когда в полон попала, да так и билось только для того, кто полонителем ее стал. — Суди меня, Михась, а над сердцем своим не властна я! Люб он мне стал еще тогда, а годы только укрепили меня в том, привязали к нему нитями, глазу неведомыми, — шептала Ксения, не глядя на брата, и стала рассказывать, что было после того, как к Северскому в руки ляхи попали, как отворила она по сговору с мужем затворы и выпустила на волю пленников, как сама осталась в вотчине, ждать Заславского, и веря, и не веря в его гибель. Как дурманили ее, как поили травами дурными поведала, как тягостна была и кто отцом ее дитя нерожденного был, и сама того не замечая — кладя при том ладонь на плоский живот, словно вспоминая, как билось в ее утробе сердечко того ребенка. — Страшный грех на мне был, Михась, пока не принесла покаяние в нем. Пяток лет и зим я его отмаливала и ныне вымолила себе прощение Господа. Прости и ты мне вину мою, — проговорила Ксения и стала рассказывать то, что открыла только двум людям до сего дня: отцу Паисию на исповеди и Владиславу. Она решилась на то, сама не ожидая от себя подобной смелости, но надеясь на понимание и прощение своего проступка, как это произошло несколько лет назад в ее покоях в Заславском замке. Михаил не сумел усидеть на месте, пока она говорила, сорвался вдруг с места, заходил по комнатке из угла в угол, а после сел у огня спиной к сестре, чтобы не смотреть на белое напряженное лицо той. Они долго молчали после этой исповеди, а потом Михаил спросил глухо: — Ты ведь была в том скиту, верно? Где Полактия-матушка игуменьей стояла. Это тебя увез Заславский? За ним сюда пошла, отчую землю и род предав, наставления и обычаи презрев? — За ним, брате, — тихо подтвердила Ксения. — Все отринула от себя, все позабыла… и о нас позабыла, Ксеня, — произнес Михаил зло, сквозь зубы. — И где он, твой сокол ясный? Что ж не рядом? Что ж ты не женой подле него ходишь, а названной дочерью пана его земель? Или выветрилась вся любовь его дымом, как в руки плодом спелым упала? — Я сама тому виной, и никто иной, — ответила на то Ксения, прикусывая губу. Настала пора и для второй половины ее сказа, и неизвестно, как поступит ее брат при вести о том, что она родила сына Заславскому. И пусть тот признан Владиславом, для ее родичей он навсегда будет бельмом на глазу, пятном на роде, раз был рожден вне брака, раз не был узаконен узами теми, а только грамотой ляшской. Она как могла коротко, поведала брату о жизни своей в Замке, и том неприятии, котором столкнулась, а после, аккуратно подбирая слова, о том, как прожила более пяти лет тут, в этих землях, узнавая и их, и леса окрест с лугами зеленеющими в летнюю пору, и людей местных. И о том, как обманула Владислава, как укрывалась от него все эти годы, надежно храня свою самую сокровенную тайну, и о том, что случилось в последние месяцы — как пыталась вернуть былое и как осталась одна, теряя того навеки после Пасхи латинянской… |