Книга Обрученные судьбой, страница 630 – Марина Струк

— … дождись его у западни, — завершила Ксения речь епископа, и тот довольно кивнул, радуясь тому, как легко схватывает эта женщина его мысли, как тонко улавливает ход его размышлений. — Но что, если зверь побежит в другую сторону? Что, если не выбежит на меня? Кто загонит его ко мне?

— Его думы. Его память. Его сердце. И Анджей, — бискуп снова сложил перед собой пальцы «домиком», улыбнулся Ксении поверх него. — У пана Анджея глаза пани. Разве можно глядеть на него и не вспоминать о той? Если пан Владислав не сумел позабыть пани, когда та у него была отнята, разве сможет он сделать то, когда она так рядом от него? — а потом вдруг спросил, так резко меняя тему разговора, что Ксения не сразу сумела понять, о чем тот узнать у нее хочет. — Пан Андрусь давеча песню одну пел себе под нос. Я бы хотел, чтобы пани поведала мне о ней. О чем она?

Ксения едва не вздрогнула, когда бискуп, коверкая слова на свой манер, с трудом пропел-проговорил первые строки из той песни, что редко пела она, воскрешая в памяти забытое наречие отчей земли. И воскрешая в памяти те темные глаза, что когда-то взяли в плен ее сердце.

— Я скажу Анджею, чтобы он боле не пел ее. Никогда, — а пальцы сжали подлокотник кресла, когда осознала, что впервые испугалась того, что плоть от плоти боярина Калитина на московитском наречии говорить может. Больно кольнуло сердце при том.

Когда-то укачивая Андруся еще младенчиком она тихо мурлыкала ему те самые колыбельные, что пели ей мамки и няньки, но прекратила то делать, когда он повторять за ней слова стал вдруг, испугалась невольно обучить его не наречию этих земель, а другому, чужому для них. Приучила себя петь те песни, что подсказала ей Эльжбета, а потом и вовсе забыла о родном наречии, стала даже думать за эти годы на чужом для нее языке. Только несколько раз, уехав со двора на речку, что протекала поблизости от вотчины Ежи, особенно на Иванов день или на Троицы, тихо пела знакомые ей былины или песни-плачи, выплескивая ту тоску, что накопилась в душе. Пару раз с ней был в то время и Андрусь, но тогда ей казалось, что не запомнит он слова незнакомые, не сможет. А вот поди ж ты…

— Я скажу ему, — прошептала Ксения, но епископ только головой покачал в ответ, а потом вдруг удивил ее снова, попросив спеть эту медленную протяжную полупесню-полуплач. Андрусь мог пропеть только первые строки, остальное только тихо мычал, но и по тому многое стало ясно тогда для бискупа.

— Я не могу, — отказалась Ксения, но епископ стал настаивать, уговаривать, и она сдалась, в глубине души трепеща тем родным и знакомым до боли словам, что так легко ныне сорвались вдруг с губ:

А потом смолкла на половине песни, сжалось сердце от того, как незнакомо для ее ушей прозвучали слова, родные с детства. С мягким отзвуком этой земли в каждом произнесенном слове. Уже не те, что раньше. Совсем не те…

— О чем она, эта песнь? — прервал ее думы епископ, внимательно вглядывающийся в ее лицо.

— Это плач девицы о своем соколе. Она посылает дар молодца златое кольцо на розыск его, — ответила Ксения. Контраст между наречиями, что еще только недавно рвался из самого сердца, и тем, что ныне медленно потек плавной рекой под сводами этой комнаты, был так осязаем, что казалось, даже бискуп почувствовал себя неловко ныне.