Книга Обрученные судьбой, страница 617 – Марина Струк

А затем отвернулась, села подле старого шляхтича, стараясь не оборачиваться, когда сани двинулись с места резко, когда миновали темный проем брамы, уезжая в распахнутые стражниками ворота в град. Ехать было совсем близко, и потому уже спустя некоторое время сани снова остановились возле корчмы на окраине Заслава, такой знакомой Ксении. Полноватая хозяйка была та же: говорливая и шумная, она встретила постояльцев на пороге, с любопытством вглядываясь в черты тех, кто ступил в ее корчму, окидывая взором еле идущего Ежи.

— Не зараза какая? — нахмурив брови, спросила она, глядя на его бледного лицо, на то, как навалился он на Люшека и Ксению, помогавших ему идти в комнату. — Мне заразы тут не надо никакой! И так настрадалась в прошлую зиму, когда супруга моего к себе Господь прибрал, а мне память оставил.

— Камчуга у него, — отрезала Ксения холодно, с трудом подавляя в себе приступ острой неприязни к этой женщине. Она еще помнила каждое слово из тех речей, что та пересказывала некогда ей, больно ударяя в самое сердце. — А эта хворь незаразна. Воды бы горячей нам, хозяйка. Да снеди какой. И за лекарем пусть слуга пойдет. Лекарь надобен.

Комната, казалось, совсем не изменилась за эти пять лет, что не видела ее Ксения. Те же стены, то же небольшое оконце, выходящее в узкую улочку, та же скудная обстановка. Ее путь совершил какой-то странный поворот и снова вывел ее сюда спустя столько времени. И снова боль и горечь, снова чувство вины разрывает сердце, мешает дышать полной грудью… Очередной странный виток. Как и тот, что вернул ее некоторым образом в те дни в Московии, когда Владислав был так холоден и так неприветлив с ней.

— Что с Анджеем? — спросил Ежи обеспокоенно, отдышавшись после того, как слуга корчмы на пару с Люшеком, с трудом втащив по крутой лестнице в эту комнатку под самой крышей, усадили его на постель. — Что Владислав решил?

— Анджей отныне его законный сын, — проговорила Ксения, отворачиваясь к окну, давая Люшеку возможность послужить шляхтичу, не смущаяя того ее присутствием — стянуть с его ног сапоги, а с тела холодный от мороза и грязный жупан. Потом, когда тот ушел вниз, чтобы помочь холопам, что в корчме трудились, принести горячую воду для умывания, Ксения смогла рассказать все, о чем знала, не опасаясь посторонних ушей, опустившись на колени перед Ежи, взяв в ладони его большие руки.

— Я не ведаю, что мне делать, Ежи. Он так холоден со мной, и это рвет мою душу. Я боюсь, что он никогда не простит ни меня, ни тебя, — шептала она, пряча свое заплаканное лицо в его ладони.

— Верь, Касенька, верь, — гладил ее косы Ежи свободной рукой. — Не нынче, так позже… Сердце ж не камень, а кровь не вода. Как он может не простить тебя, когда у него перед взором будут глаза, так схожие с твоими? Коли б совсем не терпел нас с тобой, то выкинул бы окрест земель этих без раздумий. А тут и остаемся мы в Заславе, и Анджей к тебе допущен. Ты потерпи, Касенька… потерпи… Сердце не камень.

— Что с рукой твоей, Ежи? — с замиранием сердца спросила Ксения, чувствуя, как цепляются нити грубого полотна, которым была замотана его правая рука, за ее волосы. — Он ли то? Что он сделал?

Ежи долго не отвечал ей, словно раздумывая над ответом. Он действительно думал, что сказать ей, а о чем промолчать, чувствуя ее волнение, ее сомнения. Да, Владислав лично бил его в тот день, когда спустился в темницу под брамой, узнав о том, что Ксения жива и здорова, что в вотчине его хозяйкой ходит. Бил жестко, не жалея сил, да и Ежи не желал защищаться от этих ударов, ощущая в себе вину за ту боль душевную, что рвала тогда Владислава на части и до сих не давала ему покоя. А рука…