Книга Обрученные судьбой, страница 496 – Марина Струк

— Кася, милая, — выдохнул Ежи, знаком показывая Марысе, сидевшей за шитьем при скудном свете свечи, уйти в другой уголок, подальше от панны, что резко обернулась к нему от распахнутого настежь оконца. От тоски в глазах Ксении у него снова сжалось сердце, и он привлек к себе ее, прижал ее голову к своему плечу, не в силах глядеть в эти глаза. — Зачем? Зачем ты приехала?

— Я сама не ведаю, — прошептала Ксения в его плечо, обтянутое бархатом. — Что-то ударило в голову… как чумная, гнала сюда… не ведаю сама, зачем. Ведь того, что хочу, уже не нагнать.

— Я же говорил тебе быть осторожной, — сам того не желая, Ежи вдруг стал резок с ней, захотелось отругать ее, накричать за промахи, что творит. Всего на миг была от края пропасти тогда, когда на площади стояла так смело под взглядом епископа. — Он ведь чуть не приметил тебя!

— Кто? Владислав? — глухо спросила Ксения, по-прежнему не отрывая лица от плеча Ежи.

— Бискуп! Бискуп, Катаржина! — это имя он произнес таким тоном, словно плетью хлестнул по ней, и она вздрогнула в его руках. — Себя не жалеешь, меня не жалеешь — пусть! О дитяти своем подумай! Ведь не дрогнет рука… даже на собственную кровь. Где ты была? Где ты была днем? По городу бродила? Среди местных жителей, что в лицо тебя знают? Слишком мало дней прошло, чтобы они успели тебя забыть.

— Я к кресту ходила, — медленно произнесла Ксения. — Поглядела, как схоронил он меня, как помнит обо мне. Там розмарин лежит… поздние цветы розмарина… Мне пани Крышеницкая тогда сказала, что розмарин — цветок вечной памяти. Это ведь он? Владек, да?

Ежи по ее дрогнувшему голосу распознал плохо скрытую надежду. И верно, Ксения до смерти боялась услышать подтверждение о том, что Владислав забыл так легко, как выходило по словам толстой жены рандаря этой корчмы. Ей отчаянно не хотелось верить, что он мог вот так легко вычеркнуть ее из своей памяти, словно ее и не было вовсе, похоронить за толстым слоем земли все воспоминания о ней вместе в неизвестной ей холопкой, так схожей с ней волосами и фигурой.

Скажи же, умолял, не произнеся ни слова, ее голос, ее облик, ее вцепившиеся в бархат жупана пальцы. Скажи, что он помнит меня, что любит по-прежнему, несмотря на то, что так скоро повел под венец другую женщину, через год после того, как надел тот самый венок из трав и цветов на ее светлые локоны. Скажи, и я все вынесу, покорно буду ждать того дня, когда снова смогу коснуться его, лелеять в себе память о нем. Только скажи!

— То молодой Добженский, — произнес глухо Ежи, разбивая на мелкие осколки ее надежду. И ее сердце, что не выдержало подобного удара. — Прости меня. Но порой горечь правды лучше сладости лжи…

Ксения долго плакала в его руках, выплескивая свои обиды, разочарование, боль, что довелось испытать ныне. Ежи прижимал ее к себе, гладил ладонью неприкрытее рантухом косы, шептал что-то успокаивающее. Он чувствовал через слои одежд, как стал шевелиться вдруг ребенок в большом животе Ксении, испугался, что эти тихие слезы повредят тому, поспешил всучить ей рушник, что подала перепуганная столь долгим плачем Марыся.

— Тихо, тихо, ласточка, не плачь, — шептал он, вытирая слезы с лица Ксении, и та вдруг рассмеялась, взглянув на него и заметив, как смешно двигаются его широкие брови и длинные усы, когда он озабоченно хмурится. Ежи не мог не улыбнуться довольно, заслышав ее тихий смех.