Книга Обрученные судьбой, страница 430 – Марина Струк

На миг Владислав ощутил короткую вспышку злости от того, что Добженский так тонко прочувствовал Ксению, что именно тому первому пришла в голову идея отвезти Ксению в храм греческой веры, а не ему. Но потом эта злость быстро утихла, и Владислав кивнул, признавая правоту Тадеуша. Какая разница кто первый додумался до того? Ведь именно он отвезет Ксению в небольшой деревянный храм, что схизма осмелилась поставить на его землях, пытаясь скрыть его в лесу. Наивные, Владислав знал о многом, что творилось в его землях…

Но та радость, на которую Владислав полагал увидеть в глазах Ксении, когда поднялся в одну из светлых комнат, где паненки сидели за рукоделием, когда сообщил, улыбаясь своей кохане, о намерении своем отвезти ее в храм ее веры на светлый праздник, он так и не увидел. Наоборот, Ксения вдруг подскочила на месте, как ужаленная, бросила наземь работу, за которой сидела, не замечая, как раскатились по комнате клубки шелковых нитей. В ее глазах не было радости или предвкушения, только ужас, ничем неприкрытый ужас, от которого даже у Владислава пошли мурашки по спине.

— Святый Боже! — простонала она, закачавшись, и он метнулся к ней, чтобы удержать ее, не дать упасть, решив, что она духа вот-вот лишится. Но она вдруг сама отшатнулась от него, словно от прокаженного, выставила вперед ладонь в предостерегающем жесте.

— Не трогай меня! — проговорила Ксения, озираясь по сторонам. Она встретилась глазами с Марией, так же застывшей на месте, как и ее панна. Да только в глазах той был не ужас и отчаянье, как у Ксении, а вина, которую та невольно ощутила в своей душе, видя страдание панны. — Почему ты промолчала? Ты видела, что я перестала пост держать, видела, что пан… в мою спальню…Ты знала! Я вижу то!

Паненки растерянно переглядывались, с трудом понимая русскую речь, ощущая, как сгущаются тучи в комнате, где еще недавно они смеялись шуткам Малгожаты. Мария поднялась на месте, аккуратно придерживая живот ладонью.

— Ты сама сказала мне, что хочешь в веру перейти латинянскую, вот я и решила, что… — и тут же осеклась, попросила мысленно у Господа прощения за то, что вырвались по привычке слова, неугодные той церкви, в догмы которой она ныне верила. Владислав быстро взглянул на Ксению, снова протянул в ее сторону руку, намереваясь притянуть ее к себе, но та ускользнула из-под его руки, ощущая в себе смесь разрывающих ее чувств.

Ужас за то, что нарушила святые заповеди в пост, выстилая своими проступками себе дорогу в ад. Она и так была грешна, живя в грехе с Владиславом, успокаивая свою совесть законностью языческого обряда, противоречащего всему тому, чему ее учили с детства, а тут еще и такое пренебрежение традициями церкви.

Отчаянье и гнев на себя за свою такую нелепую ошибку, за досадную оплошность. Стыд за то, что творилось в спаленке ночами, что ее тело даже ныне само тянулось к руке Владислава, несмотря на запреты разума.

И гнев. Обжигающий душу гнев на себя, на Марию, на Ежи. И на Владислава. Ведь она тогда сказала ему о празднике, а он промолчал, не поправил ее в ошибке. Его мать была одной веры с Ксенией, он не мог знать о том, что Рождество греческое отстает от латинянского. И если б не этот запрет ходить к Марыле, она бы знала, знала!

Ксения застонала, сжимая руки, оттолкнула Владислава, пытающегося остановить ее, когда она вдруг сорвалась с места, бросилась к себе в покои к святым образам, чтобы хотя бы сделать попытку вымолить прощение за свои невольные грехи. Бесы, бесы ее попутали, затуманили разум, отвели от святости постных дней, что предшествуют празднику Рождества.