Книга Обрученные судьбой, страница 378 – Марина Струк

Ксения резко обернулась к нему. Так резко, что едва не уронила шапку с головы, пришлось ладонью придержать, чтоб ту в снег не сбросить ненароком.

— Что? Что?! — она, широко раскрыв глаза, уставилась на Ежи, даже забыв дышать в своем волнении. Ежи улыбнулся ей с грустью в глазах, одними уголками губ под густыми усами.

— На третий год их союза с паном Стефаном грамота пришла от патриарха вашей веры. Священника, что таинство творил, и епископа земель строго наказать, а сам брак признать без силы среди верующих православия. Вот так вышло, что пани Элена и не мужней женой оказалась, а блудницей в глазах тех, кто веры ее держался. И в церковь не могла ходить, чтоб каждый не взглянул косо, и была вынуждена всякий раз каяться в грехе своем сожительства без венца. Пан Стефан тогда лютовал страшно против православных за то. И возненавидел их шибко за обиды эти. И за то, что даже это не сломило пани Элену в вере ее, не приняла она догматов католичества, как ни била ее недоля. А зря! Что притихла, панна? Готова к тому, что в грехе будешь жить, коли так же дело пойдет? Али сменишь патриарха на Папу все же? Такие, как Гридневич, не оставят тебя в покое никогда. Только когда недоля прижмет, приползут да ногу поцелуют, не раньше. Вон как он приполз к пани Элене, когда закрутилось все так.

— Они меня тоже ведьмой за глаза зовут? — тихо спросила Ксения, глядя в глаза Ежи, чтобы сразу понять — правду ли он ей скажет или солжет. — Как и мать Владислава?

— Зовут, панна, — твердо ответил Ежи, уже давно решивший открыть ей то, что так тщательно скрывают в Замке, несмотря на все запреты Владислава. — Говорят, что ты церкви боишься и крестного распятия, что тебя аж перекосило, когда бискуп крест хотел совершить над тобой. Все то видели тогда. Что ходишь к Марыле-повитухе за снадобьями ведовскими да на встречи с дьяволом. А еще затем, чтобы… — он скривил губы, немного помолчал, словно слова подбирал, а потом продолжил. — Что ты зеркал боишься, как любая ведьма, не глядишь на свое отражение. И пана Владислава ты околдовала, что он совсем другим стал, чем в земли московские уезжал. И других панов в Замке. Что, мол, околдованный, пан Добженский едва не пустил кишки пану Ясиловичу по твоей воле. Что от тебя детей надо прятать, чтоб не сглазила, что в землях зима такая лютая ранее срока по твоей вине. Вот, что молва разносит.

Ксения стояла ни жива, ни мертва от этой вести. В ее груди смешались и возмущение этими толками, и обида за эти несправедливые слова, и суеверный страх. С губ невольно сорвался истерический смешок, и Ежи взглянул на нее удивленно — все так непросто, а ей смешно. И это ныне, когда…!

Только уже когда колымага тряслась по неровной снежной дороге, Ксения позволила себе выплакать то, что накопилось за день. Ее изрядно напугало и огорчило то, как отнеслись к ней православные шляхтичи. Неужто теперь и они будут клясть ее последним словами? Быть может, стоило позабыть о своей гордыне и попросить Владислава? Но она знала, что это вызовет целую бурю среди католической шляхты. Вон какая волна неприязни и злобы пошла после разрешения о строительстве униатской церквы! Что ж будет, коли она все же уговорит Владислава?

Или надо было взять на душу грех лжи и обмануть? Сказать, что переговорит, а самой умолчать и об этом, и о встрече в корчме? О Боже, Ксения опустила лицо в ладони, она сама не хотела даже думать о строительстве православной церкви в землях Заславского магнатства, зная, какие последствия это может принести. Она словно проклята отныне — чужая, везде чужая! И среди православных, и среди латинян.