Книга Обрученные судьбой, страница 281 – Марина Струк

Хозяйка поджала губы, пытаясь скрыть горечь, что прозвучала в ее словах, покачала головой.

— Кем ты едешь с паном, коли не пленницей? Ведь жинкой ему тебе не стать. Не возьмет ныне шляхтич в жены униатку, а уж схизматичку тем паче. Особливо из герба Заславских. От веры своей отречешься?

Старушка произнесла последнюю фразу с таким холодом в голосе, что Ксения вздрогнула от контраста с той медленной тихой речью, что велась до того. Распознала осуждение в голосе хозяйки.

— Нет, не отрекусь, — едва слышно ответила она.

— Мои дети тоже так говорили по первости. А вон как прижало, все перекрестились в латиняне. Только Петр не стал, к униатам подался. Никогда не думала, что дети мои латинянами станут! — Ксении вдруг показалось на миг, что голос хозяйки стал голосом ее отца — укоряющим, холодным, бьющим в самое сердце. — Да и как тут не стать, коли и церквей наших не осталось? Коли иереев наших гонят прочь, бьют черным боем, до крови бьют? Только пан Острожский нам и защита ныне. Только в его земли ездим, чтоб службу выстоять да причастие принять. Но наездишься ли за столько верст-то? Все едино, хоть и соседняя земля да неблизкая.

— Неужто нет рядом храма? — спросила Ксения, поймав на себе взгляд Катерины, словно подтверждающий те слова, что когда-то ей сказала бывшая черница. Нет покоя в этих землях тем, кто холопской веры стоит.

— Нет, милая. Был храм, да пан, в чьих землях стояла она, жиду ее отдал. А тот согласен только за гроши ее открывать. Нет у нас грошей лишних. Сама видела — только двор небольшой да пара смуг {5} земли за ним. С того и живем.

— Ты прости мне слова мои злые, милая, прости. Серчаю на детей своих, вот и не сдержалась. У них было несколько путей, у тебя же только один. Тебе уже суждено перейти, раз уже ступила на эту дорогу, — сказала хозяйка после долгого молчания, что установилось в горнице после ее последних слов. Оно было таким длительным, что свеча, стоявшая в глиняной плошке на столе, успела сгореть почти на две трети. И хозяйка, и Ксения не нарушали его, каждая погруженная в свои мысли. — Нет твоей душе покоя. Знаешь ведь, что не сохранить тебе веру, не уберечь, а едешь за ним, позабыв обо всем. И принять этой истины никак не можешь. Оттого и мечешься. Эта, — она кивнула на Катерину, что спала уже, положив ладонь под щеку. — Она не такая. Отошла от веры нашей, даже на образа не перекрестилась. Ты же… Ты другая совсем. Жалко мне тебя. Дай Господь тебе никогда не пожалеть о том, что решила. Одной в чужой земле тяжко будет. Много слез пролить придется. Михась мой моей веры был, когда в дом ввел, да и не та птица совсем, что твой пан. Только пан тебе опорой будет. Никого больше подле, только он. А люди злые бывают, ой какими злыми! Позволишь кому встать меж вами… почитай, пропала… Так что забудь мои слова былые. Тебе нет иного пути, как к латинянам. Раз уже на бревно, что через яму лежит, ступила, то иди без раздумий до самого конца. Тот, кто долго думает или колеблется, обычно падает вниз, на самое дно, — старушка примолкла на миг, заметив, как качает головой Ксения, отказываясь признавать правоту слов хозяйки. — Не качай так головой, милая. Ты просто не ведаешь еще того, что я ведаю. Земель этих не знаешь, нравов здешних. Все тут иное, все отличное.