Книга Обрученные судьбой, страница 235 – Марина Струк

Владислав вспомнил, как больно ударилось тогда его сердце о ребра, аж дыхание сперло в груди, как руки и ноги затряслись, будто и не рыцарь он, а баба какая. И эти глаза… Он до сих пор видел ее глаза, когда она подняла на него лицо, когда не отвела в сторону взгляд, не смутилась, как полагалось бы истинной монахине, его прямого взора. Как она могла не признать его? И не обманывает ли он себя, поддаваясь настойчивым уговорам сердца, что не утопла тогда Ксения, не ушла от него на дно речное? Не принимает ли другую за ту, что видеть живой желает?

Он вздохнул, пытаясь успокоить сердце, что так и рвалось в бой с доводами разума, твердящими о невозможности возврата человеческого с того света, о том, что не быть этой монашке Ксенией, никак не выходило. Но сердце снова и снова заставляло Владислава искать вероятные пути того, как могла Ксения избежать смерти, как могла оказаться так далеко от границы в удаленном ските. Но если последнему он мог найти оправдания, то первому…

— Что, сынку, душа стонет? — позади раскурил чубук Ежи, запыхтел, запуская в небо кольца ароматного дыма. Потом протянул чубук Владеку. — О чем думу думаешь?

— Ты думаешь, она то? — вместо ответа спросил Владислав, выдохнув дым изо рта. Ежи нахмурился, потер устало веки пальцами, а потом головой покачал.

— Не могу тебе ответить на то. Вроде, лицом схожа. Голос тот же. Но будто нет в ней чего от той. Да и слышал ты, как баба тебе ведала, что утопла боярыня ее, а тело ее в болота снесли. Видели хлопы то. И ежели утопла панна, то не быть этой монашке, что увезли мы, той, кого ищешь ты. Никак не сходится!

— А я тебе на то, вот что скажу, Ежи. Ты аббатису видел? Хорошо разглядел?

— Ворона она, чего ее глядеть-то? Руки сухонькие, лицо в воспинах да морщинистое. Не краса она, чтоб на нее глядеть! Но с норовом баба-то!

— Так оно так, не спорю. Только ты за морщинами и воспинками не разглядел самого главного, — Владислав помолчал, снова затянулся чубуком, а потом проговорил. — Она, когда мне в лицо кидала слова дурные, я все думал, с кем же она сходство мне кажет. Прямо не мог успокоить разум свой, так он мне твердил, что знаю я ее откуда-то. А потом, когда она о смерти Северского разведала, то взглянула на меня так, что тут же ясность пришла. Родич она ему, Ежи. Мати, вестимо.

Усатый лях аж крякнул от такой вести, потом стянул шапку с выбритой головы, хлопнул себя по ноге.

— Вот ты, Езус Крист, что за доля-то! Ты ее точно-то распознал-то, Владек?

— Как тебя вот вижу, видел глаза Северского перед собой, когда он в лицо мне выкрикнул, что мертва жена его. Так и эта аббатиса… уж слишком схожа была с ним, когда кричала проклятия свои. А ежели это мати Северского, то тут-то загадка наша может сойтись с ответом-то. А, Ежи?

Ежи ничего ему не ответил. Он смотрел, каким светом горят глаза его шляхтича, что впервые за последние несколько месяцев были не пусты и безжизненны, как поменялся его взгляд. Разве он мог сказать ему, что нет с того света возврата, что эта дева просто схожа лицом? Разве мог он убить ту хрупкую надежду, что гнала ныне Владека прочь из Московии, сберечь, укрыть от всех свое так нежданно найденное сокровище? Если уж на то пошло, то Ежи сам готов переговорить с девкой этой, чтобы та чужое имя приняла. Лишь бы Владислав снова стал прежним!