Книга Обрученные судьбой, страница 169 – Марина Струк

Оттого-то Ксении и казалось, что все происходит будто в каком-то странном сне. Вот она выходит из терема, аккуратно ступая по ступеням крыльца терема, приподняв подол, а после идет на задний двор, сопровождаемая вереницей сенных девок, тянущихся длинным шлейфом за ней. Она же когда-то все это видела — и эту толпу холопов, расступающихся перед ней, и мужа, сидящего на стуле с резной высокой спинкой, словно на троне, и хмурого, обескураженного Владомира позади него. Казалось, тот не понимает, где он находится сейчас, и что происходит вокруг.

Северский поднял глаза, желая увидеть, отчего вдруг зашевелились холопы, стоявшие от него по правую руку, заметил Ксению, приближающуюся к нему, и побледнел так, что его глаза стали казаться темнее обычного, сравнявшись цветом лица с белизной зимних просторов.

— Что ты тут делаешь, Ксеня? — прошипел он едва слышно, когда она подошла к нему, вложила пальцы в протянутую руку. — Ты же почивать должна.

— Мне передали, ты велел меня звать, господин, я и пришла, — коротко ответила Ксения. Один из чадинцев поставил по знаку Владомира еще один стул, немного меньший размерами стула Северского, и она присела, расправив подол. Такая спокойная, такая безмятежная. Даже проблеска осознания того, что вершится тут, не было в ее голубых глазах, и Матвей понял, что она еще под дурманом ходит. Он резко оглянулся на Владомира и кивнул головой на юркнувшую в тот же миг в толпу Евдоксию.

— В колодки. Я позднее решу, что с ней делать, — проговорил он, и его сотник отошел прочь. Северский же склонился к Ксении. — Иди к себе, боярыня. Тут тебе делать нечего.

Ксения и подчинилась бы ему, но тут ее взгляд скользнул по окружающим ее, по свободному пятачку, где вершился суд боярский, и она заметила стоявшую за спиной одного из десятников Северского Марфу. В ее голове мелькнула молнией мысль, но так быстро, что одурманенный разум не смог уловить ее сути, посмотрела на мужа, наблюдавшего за ней.

— Что тут делает Марфута? — спросила Ксения, и Северский прищурил глаза.

— Нынче ночью ляхи сбежали из усадьбы, Ксения Никитична. Гришка-десятник Марфу поймал на берегу, пособницу ляшскую.

Ксения резко выпрямилась, едва не ударившись кикой о спинку своего стула, с силой сжала сидение пальцами.

— Это неправда! — сорвалось с ее губ. Она не могла придумать, что сказать ныне, чтобы вывести из-под удара свою верную постельницу. Опьяненный маковым настоем разум не мог помочь ей ныне, и она пожалела, что этим утром согласилась избавиться от боли такой ценой. Северский же потянулся к ней и легко ухватил ее за локоть, сжал своими длинными пальцами ее руку, заставляя поморщиться от боли.

— Скажешь хоть слово, Ксеня, и ее смерть будет далеко не милосердной, — прошептал он ей в ухо, прикрытое белой кисеей сороки. — Я ведь спрашивал тебя, одна ли ты на берегу. Твой грех, Ксеня, то! Не губи ее боле!

А Гришка-десятник заговорил по знаку своего боярина почти одновременно с ним:

— Все истинно так, боярыня! На берегу мои люди схватили ее. Пряталась она в кустах, думала укрыть свой грех перед боярином. Бросили, видать, ее ляхи, не взяли с собой. Оставили на погибель. Я свидетель ее вины, я обвиняю ее в измене господину нашему!

Нет, хотелось крикнуть Ксении в голос, не ляхи бросили ее на погибель, а она, Ксеня, сделала это. На ее совести будет смерть Марфуты, ее подруженьки верной. Только на ее! От осознания жестокой яви, что творилась на ее глазах, с Ксении вмиг слетели остатки дурмана.