Книга Обрученные судьбой, страница 152 – Марина Струк

— Отрадно видеть своего полонителя, Ксеня, люба моя? — спросил Северский, и Ксения заметила, как поднял голову Владислав, ощущая кожей на себе его пристальный взгляд, головы же к нему не повернула.

— Отрадно, мой муж, — тихий шепот, но отчетливо различимый в тишине, стоявшей на заднем дворе.

— Ну, что же, Ксения Никитична? Что в вину поставим нашему с тобой обидчику? Полон ли или что другое? — Северский вдруг схватил Ксению за руку, привлек к себе, снова принялся шептать прямо в ухо. — Крест тебе целую, Ксеня, — он вдруг рванул застежки кафтана червчатого {3} цвета, достал из-под рубахи нательный крест, прижался порывисто губами. — Даже если признаешь, что снасильничал тебя лях, приму с покаянием твоим, прощу. Только скажи.

Ксения не знала, как понимать поведение Северского. Оно полностью обескуражило ее. Что это было — игра для нее одной? Попытка загнать ее в ловушку? Что? Ведь она бы призналась в своем грехе, ежели не было в ее сердце того, что ныне заставило поднять глаза на мужа, отстраниться от него и громко, так, чтобы было слышно в последних рядах, проговорить:

— Не ставь в вину ляху насилие, муж мой. Не было его.

Это было истиной. Она не лгала ни единым словом, потому как для нее не было насилием то, что творил с ее телом Владислав, то, что она сама предлагала ему вскорости. И в том она готова была клясться чем угодно, даже благополучием рода своего.

Но Северский, будто почувствовав подвох, прищурил глаза, сильно сжал ладонь жены, которую по-прежнему удерживал в плену. В кожу пальцев впились перстни, и Ксения едва удержала вскрик боли, но глаз не отвела, смотрела в лицо Матвея смело.

— Так лях не коснулся тебя за все это время? — уточнил он, а когда она промолчала, окинул взглядом собравшихся во дворе. — Мои люди, я видел своими глазами, что в последние дни моя жена только шла супротив воли ляха, супротив его полона. Но все ведают подлую ляшскую натуру, разве сумел бы ляшский пан забыть про свой счет ко мне и не взять в руки то, что дала ему судьба? Разве отказался бы принести мне в род пащенка с ляшской кровью, покрыть позором мое имя, как было покрыто позором его?

— Он не трогал меня! — возразила Ксения, зная, что если потерпит в том неудачу, то Владислава ждут неимоверные муки, но прежде его оскопят — прямо здесь, на виду у всех, как одну из сторон прелюбодейства. — Он сказал тогда, что ему противно трогать бабу, что под тобой была!

Она верно рассчитала. В эти слова Северский был готов поверить. Но она не ждала, что тот вдруг сорвется в места и, подойдя к пленнику, едва стоявшему на ногах, ударит того сначала в лицо, а после в грудь, вырвав из-за сомкнутых губ Владислава стон боли. Потом Матвей, запачкавшись в крови, вытер руки о терлик чадинца, удерживающего пленника на цепях, вернулся к Ксении, смиренно ожидающей его возвращения.

— Тебя обвинили в прелюбодеянии, моя жена, — произнес он, глядя ей в глаза. — И я склонен верить тому, — он посмотрел с усмешкой на замершую в ужасе, который она так и не сумела скрыть на своем лице, как ни пыталась, Ксению. Где-то в толпе вскрикнула женщина, а потом закричала в голос: «Люди! Люди! Матвей Юрьевич!»

— На кресте тебе клялась, что верна тебе жена! На кресте! — это была Марфута. Она с размаху кинулась боярину в ноги, но тот не желал слушать ее: кивнул своим чадинцам, и те оттащили женщину прочь от Северского, с трудом управляясь с ней, буквально бесновавшейся в их руках.