Онлайн книга «На осколках разбитых надежд»
|
За прошедший год Лена легко усвоила саксонский диалект, а акцент, выдававший ее происхождение, проскальзывал в речи только во время сильного волнения. Очень часто в последнее время она даже ловила себя на том, что думает на немецком языке. Словно почти полностью переродилась в Хелену Хертц, чистокровную арийку, уроженку Богемии, перебравшуюся к единственным родственникам во Фрайтале после потери родителей во время бомбардировки Рура. Иногда Лена просыпалась на рассвете, под тиканье стрелок будильника разглядывала узкую комнату с немецкими книгами на книжных полках, и ей начинало казаться, что ей просто приснилась другая жизнь. Не было ни балета, ни родных в Минске, ни смертей, которые довелось увидеть, ни ужасов, которые довелось пережить. Ни любви, которая выжгла ее изнутри, оставив одно пепелище там, где должны быть чувства. Первое время, когда Лена открыла глаза в каменном подвале этого «чистого» дома около года назад, жить вообще не хотелось. Там, в мороке, который ворожил ее своими обещаниями сладких грез и отсутствием боли, ей было гораздо лучше. Там она чувствовала себя живой и такой счастливой, словно действительно летала в небесах среди облаков. Странно, но Лена не почувствовала ни страха, ни удивления, ни любопытства, когда увидела незнакомую пожилую пару, склонившуюся над ней. Ей было совершенно безразлично, кто они, как она сама здесь оказалась, и что ждет ее впереди. В те дни она решила, что дело в боли, которая настойчиво цеплялась когтями в ее тело, не желая отпускать добычу. Но боль уходила под воздействием морфина, а вскоре и тело восстановилось после физических ран и болезни. Однако это странное безразличие так и осталось в Лене, словно победитель в отвоеванном замке, вытеснив все другое на долгое время. До сих пор, спустя столько времени, оно жило внутри нее, превратив в ледяную статую, сердце которой слабо билось под толщей льда только в очень редкие моменты. — О, деточка, здравствуй! — мягко произнесла женщина, прервав спор тихим шепотом, который вела над кроватью Лены, когда заметила, что та пришла в себя. — Я думала, что мы не вытащим тебя. Слишком много крови ты потеряла, и слишком много прошло времени от заражения. И если бы не подействовали лекарства Людо или кровь после переливания не подошла… Людо так переживал, что ошибся… Мужчина фыркнул при этих словах и склонился над Леной, чтобы проверить ее пульс и коснуться уже не такого горячего, как прежде, лба. — Зачем ты говоришь с ней? Может, эта русская не понимает тебя, — произнес он отрывисто и в то же время мягко. — Она говорит не хуже, чем немцы, помнишь, что нам сказали? — возразила женщина, кусая пересохшие губы. Как позднее узнала Лена, это было признаком сильного волнения фрау Гизбрехт. Именно поэтому немец отвлекся на какие-то секунды от шприца в своей руке и коснулся успокаивающе руки жены. А вот руку Лены его пальцы сжали совсем неласково, когда он делал укол в тонкую вену на внутренней стороне локтя. — Она все понимает, я вижу по глазам этой деточки, — проговорила женщина и, склонившись над Леной, погладила ее по голове, как когда-то гладила мама. Словно в противовес суровости немца. — Засыпай, деточка. Ты в безопасности здесь. Никто не причинит тебе вреда. Закрывай глаза. Боль сейчас уйдет. Ее прогонит сон. Засыпай, дорогая… |