Книга На осколках разбитых надежд, страница 473 – Марина Струк

— Ты предлагаешь мне выставить себя трусом и отказаться от шанса спасти ее? Бросить ее на медленную смерть в лагере? — произнес Рихард устало, чувствуя, что совсем лишился сил в этом разговоре.

— Я предлагаю тебе поступить благоразумно, Ритци! Пока твоя жизнь окончательно не разрушилась. Да и кто будет считать тебя трусом в этих обстоятельствах?! Подумай сам!

— Я, мама. До конца своих дней я буду считать себя ничтожным трусом за то, что не воспользовался возможностью спасти ее. И ненавидеть себя за это. Для меня все решено, мама. Завтра я снова еду с этим человеком, чтобы найти ее.

Он произнес это, не повышая голоса или как-то иначе подчеркивая твердость своих намерений. Просто понимал — сделает это, и голова расколется от боли на сотни частей. Но баронесса все же разгадала его решимость и отступила с поля боя, гордо выпрямив спину и поджав недовольно губы, убежденная в своей правоте. И пока в воздухе медленно таял аромат ее духов, на какое-то мгновение в Рихарде вдруг проросло сомнение. Маленькое и тонкое, оно напомнило ему о том, что он действительно сильно рискует сейчас ради той, которой никогда не был нужен. Маленькая хитрая русская просто пользовалась им, и это продолжается даже сейчас, когда он словно взгромоздился на табуретку и набросил себе петлю на шею, и вот-вот выбьют опору.

А потом снова вернулась уверенность, что ему непременно нужно знать, что Ленхен в безопасности. Для того, чтобы самому продолжать жить спокойно и дышать полной грудью. Без тяжести обручей, сдавливающих грудь.

Как и предупреждал эсэсовец, на следующий день выехали очень рано, почти на рассвете. И к удивлению Рихарда, они направились в сторону Веймара, его родной Тюрингии. Осознавать, что в его любимой земле есть место, подобное тому, что он видел под Берлином, было больно. Будто это оскверняло для него родные края, которые он любил всей своей душой. А сколько их всего, этих ужасных мест, где под предлогом работ на благо Германии медленно убивали неугодных рейху людей?

— Для вас, господин майор, их три, — ответил уклончиво на его вопрос спутник. — Не забудьте о нашей договоренности. Кроме того, у вас не осталось времени. Уже на днях будет подписан приказ о вашем возвращении на фронт.

Этот лагерь оказался намного больше, чем первый. Рихарду казалось, что длинные крыши бараков убегают далеко за горизонт его взгляда, и его ужаснуло понимание о количестве заключенных, которые здесь содержатся. Кроме того, здесь были не только женщины, но и мужчины. Изможденные, еле держащиеся на ногах, те же тени, некогда бывшие людьми. И дети… Здесь были даже дети — от десяти лет и выше, как заметил Рихард, когда мимо него провезли заключенные груженную камнем тележку. Впрочем, комендант лагеря Пистер^[108], явно разгадав тени во взгляде Рихарда, заверил, что это вовсе не дети. Просто недоразвитые взрослые, у которых на фоне лагерного питания развился рахит. Но это была ложь, от которой у Рихарда мгновенно вскипела в груди ярость.

— У меня нет такой заключенной, господа, — заверял тем временем оберфюрер Пистер, листая списки, которые прихватил с собой из комендатуры. Сопровождающий Рихарда только пожал плечами равнодушно, прижимая к ному и рту платок. Рихарду тоже пришлось последовать его примеру — в воздухе носился странный запах горелого, от которого становилось дурно. Видимо, в котельной, труба которой возвышалась над этим проклятым местом, жгли что-то другое, но не уголь или дрова из экономии.