Книга На осколках разбитых надежд, страница 408 – Марина Струк

Ночью ей не спалось. Не потому, что громко храпела немка-спекулянтка, и не потому, что вполголоса молилась еврейка, вдруг вспомнившая о Боге. Лена пыталась понять, что ей следует делать дальше — как себя вести и что говорить. Самое главное для нее сейчас было — выжить самой, а значит, сохранить жизнь, которая медленно росла под ее сердцем. Слишком поздно, уже будучи в камере, она вспомнила, что могла бы показать баронессе свои письма и фотографии, которые по-прежнему лежали в коробке в комнате Рихарда. И возможно, тогда было бы все иначе.

Рано утром в камеру зашел надзиратель, который принес скудный завтрак — стакан еле теплого эрзац-кофе и кусок черного хлеба. Пить кофе Лена не стала, отдала немке свою кружку, а вот хлеб разломила на две части, одну из которых хотела сохранить на всякий случай. Жаль вот только у нее оторвался карман на фартуке, не спрятать хлеб. И фигурку балерины — свой заветный талисман — потеряла, что наводило тревогу.

Первой из камеры увели куда-то еврейку. Потом полицейский вернулся за Леной и некоторое время вел ее длинными темными коридорами и лестницами в другое крыло здания, где в просторном и светлом кабинете ее уже ждал Ротбауэр.

Немец полусидел на краю письменного стола и лениво пролистывал бумаги в папке, лежащей перед ним. Она знала, что так случится, что его игра еще не сыграна до конца, и он появится, чтобы насладиться финалом, поэтому не совсем не удивилась, заметив оберштурмбаннфюрера. Единственное, в чем она ошибалась в те минуты — это был вовсе не финал, а самое начало действа, задуманного эсэсовцем.

— Доброе утро, Лена, — поздоровался с ней Ротбауэр, словно она пришла не из камеры, а заглянула к нему в гости на завтрак. — Как прошла ночь? Проходи, не стесняйся. Ты, должно быть, голодна.

Из двери в соседнюю комнату вышла женщина в строгом костюме и поставила на стол перед Ротбауэром поднос с кофейником, чашкой и тарелкой с булочками. Потом она так же молча удалилась, плотно затворив за собой двери.

— Значит, не голодна? — усмехнулся оберштурмбаннфюрер, когда Лена даже не шевельнулась. — Я хотел убедиться… Я уезжаю завтра в Остланд, и мне было нужно увидеть тебя еще раз перед тем, как тебя отправят дальше. Хотел понять, что это действительно ты, что искать больше не нужно, что могу наконец-то быть спокоен…

Тут он замолчал и подошел медленно к Лене, чтобы вглядеться в ее лицо, будто пытаясь что-то разглядеть в нем или запомнить перед отъездом. От этого жадного взгляда Лене вдруг стало не по себе, и она опустила ресницы, скрывая свои эмоции.

— Это же противоестественно, понимаешь? — проговорил он тихо. — Это точно так же, как желать собаку или овцу. Разве может разумный мужчина желать этого? Разве можно настолько потерять рассудок? Скажи мне! — с этими словами он вдруг стиснул пальцами ее лицо, с силой надавливая на челюсть. Место вчерашнего удара полицейского тут же отозвалось такой острой болью, что Лена не сдержала тихого стона. Но Ротбауэр не отпустил ее — наоборот сжал еще сильнее пальцы, вынуждая поднять голову и взглянуть в его холодные глаза. На страшный шрам, который остался после нападения, она смотреть почему-то боялась. Может, от страха, а может от запаха кофе или резкости одеколона Ротбауэра, которые вдруг ударили в нос, из желудка вдруг подступила тошнота к горлу.